в баке после «держи», и она ждала, сама того не замечая, когда голос скажет «выдох».
Голос не сказал. Голос говорил про Глеба.
Она выдохнула сама — рвано, с хрипом, — и он замолчал.
— Нет, — сказала Ира.
Он ждал. Ждать он умел, и она знала: сейчас он дожмёт — мягко, не повышая голоса, парой точных слов, после которых «нет» станет «я подумаю», а «я подумаю» — «да». У него это выходило всегда.
— Почему? — спросил он.
Она открыла рот, чтобы объяснить, и поняла, что объяснения нет — такого, которое можно сказать вслух, будучи начальницей отдела, взрослой женщиной, матерью будущего водолаза. Было другое. Женщина в кафе, ровная, как вода в закрытом бассейне: «Сейчас тихо». Гул, в котором нет голоса. Год с лишним она дышала по его команде, и не только в баке: на планёрках, в пробках, ночью, когда не спалось, она слышала его «держи» и держала, его «выдох» — и выдыхала. Она ездила по своей жизни, как водитель по незнакомому городу, — под голос навигатора. В книжках это называлось путеводной нитью; выражение было слишком красивое, и она его не любила. Всю жизнь она водила без всякого навигатора и смеялась над водителями, которые без него не находили даже собственный склад. Теперь ей было не смешно.
— А кто будет говорить? — спросила она.
Он не понял. Она видела, что не понял, и от этого стало ещё стыднее.
— В баке, — сказала она. — Кто будет говорить, когда дышать.
Это прозвучало так глупо, что она чуть не засмеялась — и не засмеялась: горло было занято.
Он смотрел на неё долго. Не дожимал. Смотрел, как смотрят на манометр, когда стрелка встала не там, где положено, и надо понять, врёт прибор или давление.
— Говорить будет он, — сказал он наконец. — По-своему.
— Я не хочу по-своему.
Он помолчал. Потом сказал то, чего она не ждала:
— Тогда на выходные.
— Что?
— Продам на выходные. Двое суток, с пятницы до воскресенья. — Он отпил кофе. — Посмотришь, как он говорит. Не понравится — вернёшься, и этот разговор я больше не начну. Год — точно.
— А деньги? — спросила она зачем-то.
— Заплатит. — Он поставил чашку. — Без денег не будет всерьёз. Ты бы первая не поверила.
Это была правда. Она бы не поверила.
Двое суток — это было можно. Двое суток — не насовсем; это командировка, склад в другом городе, куда едешь в пятницу, а в воскресенье вечером ты уже дома. Двое суток она выдержит. Она выдерживала и не такое.
— Да, — сказала она.
Он кивнул — один раз, коротко — и ушёл в зал, хотя сеанса не было, и она слышала через перегородку, как он пишет в журнал. Давление. Время. И что-то ещё, длиннее прочерка.
11
В пятницу, в середине января, он снял с неё ошейник у выхода, в коридоре, под дежурной лампой.
— Двое суток ты не моя, — сказал он и убрал ошейник во внутренний карман халата. — Он подождёт здесь.
Шее стало холодно и легко, как бывает, когда на морозе снимаешь шарф. Ира подняла руку потрогать палочку и опустила: трогать было нечего.
На стоянку, за липы, он вывел её сам. Глеб ждал у машины. Он оказался больше, чем она думала, — выше и шире, — в короткой дублёнке, без шапки, с бородой, в которой седины было больше, чем в волосах. Мороз стоял за двадцать. Липы над стоянкой поседели от инея, и под фонарём от его дыхания поднимался пар.
Мужчины пожали друг другу руки — коротко, как люди, которые давно знакомы и всё
Друг по работе