было уже не больно, и мне было жаль, что не больно.
В четверг я поехала. Салон занимал первый этаж сталинского дома: огромные окна, бетонный пол, итальянские диваны и кресла, на каждом — табличка с ценой, написанной так мелко, как пишут только очень большие цифры. Меня посадили ждать на диван цвета табака, который стоил как год моей аренды. Я села на край, чтобы не помять ни его, ни юбку.
За стеклянной перегородкой сидела девушка из отдела кадров — лет двадцати четырёх, без косметики, с хвостом, перетянутым обычной аптечной резинкой. Она говорила по телефону и смеялась, запрокинув голову, во весь рот, и рот у неё был такой, каким его сделала природа, — неровный, со щербинкой на переднем зубе. В стекло перегородки она ни разу не посмотрела. Я посмотрела в него раз десять: на складки на шее, на помаду, на то, как лежит воротник. Она смеялась, не думая, кто на неё смотрит, а я двадцать лет смеялась, думая только об этом.
Телефон завибрировал в сумке. Я достала его, и колени узнали раньше меня: номер незнакомый, но я его знала.
«Суббота. Восемь. Волосы собери».
Больше ничего. Ни «привет», ни подписи.
— Светлана... Анатольевна? — Девушка стояла в дверях перегородки с папкой и смотрела поверх меня, как смотрят на номер очереди.
Я встала, взяла сумку и прошла мимо неё к выходу. Она что-то сказала мне в спину. Я не обернулась. На Фрунзенской было ветрено, река была серая, и я долго шла пешком, до самого Парка культуры, и всё время держала телефон в руке, как держат ключ от квартиры, в которую ещё не вселились. Это было первое, от чего я отказалась сама. Потом отказываться стало легче.
* * *
В ту субботу он меня не тронул.
Я пришла в восемь, с собранными волосами, и он поставил меня у окна, лицом к прудам, руки за спиной. Сам сел за стол и работал — открыл ноутбук, читал, иногда что-то печатал, один раз поговорил по телефону о поставке филлеров, спокойно, долго, с цифрами. Я стояла и слушала, как щёлкают клавиши. Внизу на прудах залили каток, и оттуда шла музыка — одна и та же песня по кругу, я насчитала её одиннадцать раз. Ноги затекли, потом перестали. Я ждала, что он подойдёт, и каждый раз, когда скрипело кресло, у меня сжималось всё, что могло сжаться, а он всего лишь менял позу. В десять он закрыл ноутбук.
— Можешь идти.
Я спускалась в лифте и не понимала, что сделала не так. Потом поняла, что ничего: так было задумано. Дома я сняла резинку с волос, и кожа на голове болела, как после причёски на свадьбу. Это был худший вечер за четыре года, и я ждала следующей субботы так, как не ждала ни одной поездки на Мальдивы.
* * *
На третью субботу я пришла работать.
Я решила, что две субботы были его ходом, а третья будет моим. Двадцать лет я знала, как это делается, и ни разу не промахнулась: мужчина — это сделка, у которой всегда есть цена, просто не все называют её вслух. Под пальто у меня был последний комплект Agent Provocateur из тех, что я не продала, — чёрный, на подвязках, — и духи, которые Аркадий называл запрещённым приёмом.
Он открыл, посмотрел на меня и вернулся к столу. На колени я не встала. Сняла пальто сама, не торопясь, глядя в сторону, — и только потом посмотрела на него. Поволокой, которая двадцать лет работала без осечек. Он смотрел в ноутбук. Я засмеялась, не разжимая губ, тихо, для
На крючке