Я не смотрел. Я кивнул. Может, она улыбалась. Может — нет. Я не видел.
— Да, — сказал я. — Конечно.
— Ты тоже можешь пойти.
— Угу. Сейчас.
Я не двигался. Она стояла у двери ванной, и я чувствовал её присутствие, тепло, запах мыла и геля для душа, и не поворачивался, пока не услышал, как она прошла мимо меня к кровати, и матрас скрипнул, и одеяло шуршнуло. Тогда я встал, взял свои вещи — футболку, шорты — и пошёл в ванную.
Ванная была маленькая. Зеркало, раковина, полотенце на крючке. На полочке — её шампунь, её гель, её крем для рук. Её вещи. Я умылся, почистил зубы, разделся и встал под воду. Горячая, почти обжигающая. Я стоял неподвижно, вода текла по спине и плечам, и думал: она вышла так. В короткой майке и трусиках. Без лифчика. Передо мной. Знала, что я это увижу, но специально так сделала. Или ей всё равно? Или после таблеток она ещё не отошла?
Я вышел в шортах и футболке. Она лежала на кровати — поверх покрывала, на своей стороне, поджав ноги, с телефоном в руках. Майка задралась чуть, и я видел полоску кожи на бедре — тёплую, гладкую, и я отвёл взгляд и сел в кресло у стола.
Она листала доставку на телефоне. Я смотрел в свой, не читая. В голове — самолёт, полумрак, её дыхание, её голос: «дорогой, не останавливайся». Я перечитывал одно и то же сообщение трижды и не понимал ни слова.
— Пасту? — спросила она.
— Ммм, — я поднял голову. — Да, пасту можно.
— И вино, — она посмотрела на меня. — Ты будешь?
— Немного.
Она усмехнулась. Не «тебе нельзя», не «ты несовершеннолетний» — просто усмехнулась, и заказала.
Пока ждали еду, она лежала на кровати и листала телефон, и я сидел в кресле и делал вид, что тоже что-то читал. Разговор шёл — обычный, бытовой: завтра у неё встреча в десять, нужно выйти в девять, дорога минут двадцать, я могу гулять или посидеть в номере, жара днём тридцать два, лучше выходить утром.
— И вечером, — добавила она. — Вечером тут хорошо. Набережная, кафе.
— Ага, — сказал я.
Я периодически бросал на неё взгляды. Майка задралась выше обычного. Я видел её ноги, край трусиков и даже немного тёмных волос, которые выбивались и притягивали мой взгляд. Она обычно такого не позволяла. Я смотрел и сразу отводил взгляд, потом снова смотрел.
Стук в дверь. Еда.
Принесли пасту, салат, корзину хлеба, бутылку красного и два бокала. Я встал, принял пакет у курьера и закрыл дверь. Мать оставалась на кровати. Я расставил всё на маленьком столе у окна. Она налила вино — мне на дно, себе до половины.
— За командировку, — сказала она, и подняла бокал.
— За командировку, — я поднял свой.
Вино было тёплое, терпкое, и от него сразу потеплело в груди. Она пила — медленно, без спешки, и от вина она расслаблялась ещё больше, и смеялась, и рассказывала что-то про коллегу, про отчёт, про то, как кто-то перепутал даты, и я отвечал — «да», «ну ты же говорила», «серьёзно?» — но внутри был настороже весь, как натянутая струна, как стена, в которой трещина, и я боялся на неё дышать, чтобы не пошла дальше.
После ужина она откинулась на кровать — не вставая, просто откинулась, и закрыла глаза, и выдохнула — длинный, медленный, удовлетворённо.
Деревенские сладости