Мать не посмотрела на меня. Не обернулась, не спросила «ты как?», не колебалась — или мне показалось, что не колебалась, потому что решение прозвучало быстрее, чем я успел его прожить.
— Нам подойдёт с большой кроватью, — сказала она.
Голос спокойный. Даже лёгкий. Как будто это было очевидно. Как будто иначе быть не могло.
Администратор кивнула, повернулась к принтеру, и из неё полезла полоска бумаги с регистрационными данными. Я стоял рядом с матерью, и наши плечи были почти вровень, и от неё пахло туалетной водой и кожей, и я старался дышать ровно, и у меня не получалось.
Она могла взять раздельные. Свободны. На разных этажах. Могла. Не взяла.
Почему?
Я не стал уточнять.
Документы оформили. Ключ-карточку — белую, с отелем на лицевой стороне — администратор протянула мне. Мать кивнула, сказала «спасибо», и мы пошли к лифту. Я нёс большую сумку и свой рюкзак, она катила свою сумку на колёсиках, — и она шла чуть впереди, и иногда оглядывалась. Не на чемоданы. На меня. Коротко, без повода, как будто проверяя, что я ещё здесь.
Номер был на втором этаже, в конце коридора. Дверь открылась с тихим щелчком. Я вошёл первым, включил свет, поставил чемоданы у стены.
Номер был обычный. Чистый, небольшой, с белыми стенами и тёмным деревом. Посередине — кровать. Большая, двуспальная, с белым покрывалом и подушками в два ряда. Два прикроватных столика, два светильника, стол у окна, шторы задёрнуты. Кондиционер гудел негромко, нагоняя прохладу.
Мать вошла, осмотрелась. Подошла к окну, раздвинула шторы — за ними был свет фонарей, дорожка, кусты, чёрное небо.
— Ничего, — сказала она. — Нормальный вид.
— Да, — сказал я.
Она стояла у окна, и свет от фонаря падал на неё сбоку, и я видел силуэт — плечи, талию, бёдра — через блузку, через ткань, и мне стало стыдно, что я это вижу, и одновременно — не стыдно, а что-то другое, и я отвёл взгляд к чемоданам, к стене, к двери ванной.
— Я первая в душ, — сказала она.
Не спрашивая. Просто сообщила. Открыла свой чемодан, достала что-то — я не смотрел, что именно, — и ушла в ванную. Дверь закрыилась. Включилась вода.
Я стоял посреди номера. Потом сел на край кровати. Матрас был мягкий, податливый, и я провалился чуть больше, чем ожидал, и кровать скрипнула тихо.
В ванной шумела вода. Мать мылась за закрытой дверью — за двумя метрами от меня, голая, под водой, и я не думал об этом. Не думал, во всяком случае старался.
Я смотрел на кровать. На покрывало — белое, гладкое, расстеленное ровно. На подушки, сложенные друг на друга. На две стороны — левую и правую. На расстояние между ними, которого почти не было.
Ночью мы будем лежать рядом. На этой кровати. Рядом. В одном номере, в чужом городе, вдвоём.
Вода в ванной выключилась. Я услышал, как что-то шуршит — ткань, движения. Потом дверь открылась.
Мать вышла.
На ней была майка. Тонкая, светлая, короткая — до талии, не ниже. И трусики. Обычные, не откровенные, но — трусики. Просто трусики, и майка, и мокрые волосы, зачёсанные назад, и лицо без косметики, и босые ноги на полу.
Дома она так не ходила. Дома — халат. Или длинная футболка, до колен, или пижама, или хотя бы шорты. Не это. Не майка, которая обтягивала грудь и не скрывала ничего — ни форму, ни того, что лифчика под ней нет. Я видел это сразу, увидел, не мог не увидеть, и кровь прилила к лицу, к рукам, к низу живота, и я отвернулся к окну.
В ящике