Она закатила глаза — быстро, едва заметно. Раздражение. Настоящее, не игровое.
— Там правда была пробка.
— Джи.
— Ну немного опоздала. Что такого?
Капризная интонация, которую я слышал впервые. Пожатие плеч. Прищур — полувызов, полупросьба: я нарушаю правило, мы оба это знаем, так что ты будешь делать?
— Кабинет. Сейчас.
Взгляд у неё переменился. Она не ожидала такой быстрой реакции — или ожидала и за ней и пришла. Сквозь грудь у меня прошло острое, как ток при коротком замыкании: быстро, неприятно, с остаточным теплом. Она опустила голову и пошла.
На следующий день она снова испытала границу — по-другому. В момент, когда я работал, она зашла в кабинет.
— Ты запретил, — сказал я, не поднимая взгляда от экрана.
— Я принесла кофе.
— Поставь за дверью и выйди.
За дверью помедлили. Потом звякнула чашка, поставленная на пол у порога, и дверь закрылась. Я встал и взял чашку — кофе был сварен идеально, как я люблю. Провокация с привкусом заботы.
Вечером она постучала три раза вместо одного. Вошла, отчиталась о дне обычными словами. Но стояла ближе, чем положено. На несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы это было заметно.
Я молчал дольше обычного.
— Ты сегодня нарушила два правила.
— Я знаю.
— И?
Она подняла глаза — на долю секунды — и снова опустила. Раскаяния в них не было. Было ожидание: она хотела знать, что будет.
— Суббота, — сказал я. — Не среда. Суббота. И я решаю, как.
Дыхание у неё изменилось — я услышал. Грудь поднялась выше и опустилась медленнее. Она кивнула.
— Достаточно на сегодня.
Она вышла. Я долго стоял у окна. Ночью полез на форумы и нашёл объяснение: проверка. Почувствовав себя в безопасности, человек начинает проверять, настоящие ли правила, — боится, что поводья отпустят. Лучше всего работает спокойная, неотвратимая реакция без лишних слов. Ровно то, что я сделал. Объяснение мне понравилось. Поэтому я в него и поверил. Было и другое, Мирчино, из бара: «Пока ей нужно». Его я проверять не стал.
Я не позволил себе изменить ни одного решения. Но злость осталась — на себя. За то, что быть нужным — вот так, до дрожи, до страха, — мне не противно. Меня это... возбуждает. Я не знал, что с этим делать. И оставил как есть.
В субботу она появилась в дверях спальни раньше, чем я её позвал. Постучала — один раз. Вошла. Я обернулся.
Она была другой. Стояла прямо, правая рука держала левую за запястье. Ошейник на шее. Но под ровным субботним лицом просвечивало острое и неудобное, как заноза.
— Ты пришла раньше, — сказал я.
— Я знаю.
— Зачем?
Молчание.
— Не знаю. Не могла ждать.
Она выдавила это с трудом.
— Подними голову, — сказал я.
Она подняла. В глазах было то самое неудобное, острое: не хочу в этом нуждаться — и нуждаюсь.
— Одежду сними.
Потом — ремень в воздухе, её дыхание, мой голос. Каждый удар звучал в комнате отдельно: сухой щелчок — пауза — её выдох. По нагретой коже звук выходил влажнее и глуше. Ритм я держал нарочно неровным, чтобы она не могла угадать следующий удар и оставалась здесь, в каждой секунде, не уходя в себя. Свой голос я слышал со стороны — ровный, спокойный. Внутри было иначе. После пятого удара я остановился.
— Хорошо держишься.
Лопатки у неё сошлись, по спине снизу вверх прошла рябь — не от боли, это я уже умел различать. От слов. Похвала работала точнее наказания.
Я провёл ладонью по её позвоночнику — от затылка до копчика, не спеша. Кожа под пальцами была горячей, влажной от испарины, пахла металлом и солью. Во мне
Рабыня страсти (часть II)