По её лицу прошло что-то среднее между страхом и радостью — я не нашёл этому имени.
— Хорошо, — сказала она.
Потом вытерла руки о фартук, взяла карточку за край и повертела.
— Паскаль — зануда.
— Ты же его не знаешь.
— Видно. Золотой обрез. — Она положила карточку обратно. — Ты тоже зануда. Но без золота.
— Купишь всё, что нужно. Я дам карту.
Она кивнула и вернулась к овощам.
Следующие три недели она готовилась. Размах я оценил не сразу: платье, туфли, салон, парикмахер — каждый выход планировался как военная операция.
Одна среда запомнилась. Джи провела день в салонах и на примерках и вернулась вымотанной, хотя не жаловалась. Вечером, когда я уже взял ремень, она сказала, не поворачивая головы:
— Можно сегодня помягче? Я очень устала. Всё это... магазины, выбор... это не так весело, как я думала. Выматывает.
Я замер. Не понимал.
Все женщины, которых я знал, этим наслаждались. Для них это был праздник, способ почувствовать себя красивой. Они возвращались возбуждённые, с покупками, с желанием показать. А она лежала с закрытыми глазами и говорила, что устала.
Я отложил ремень. Провёл ладонью по её спине — медленно, без силы. В тот вечер я был нежнее обычного. Она расслабилась почти сразу.
Но я ещё долго об этом думал. Почему ей было так тяжело? Что в этом занятии, которое другие обожали, отнимало у неё силы?
В пятницу перед свадьбой она вышла из своей комнаты.
Я сидел в гостиной с бумагами. Поднял глаза.
Платье было правильным. Волосы убраны наверх, несколько прядей выпущены с той небрежной точностью, которую не отличить от случайности. Но дело было не в этом. Она стояла в дверях, как стоит человек, который знает, что выглядит хорошо. Спокойно, без кокетства. Она знала. И позволяла мне это видеть.
— Подойди.
Она подошла. Я встал, взял прядь, которая лежала криво, и заправил её на место. Пальцы на секунду коснулись шеи и нащупали под высоким воротником кожу ошейника и тёплый металл пряжки. Она надела его.
Она стояла неподвижно, смотрела прямо. В зеркале за моим плечом я видел, как она прикусила изнутри щёку и ждала, пока я закончу. Она позволяла поправлять себя, как поправляют вещь, — и сердце у меня стукнуло резко, один раз, не вовремя.
— Завтра — по четвёртому пункту, — сказал я.
Она посмотрела на меня в зеркало. Кивнула. Краска поднялась у неё от ворота к скулам.
За ужином мы почти не разговаривали. Тишина была другой — не холодной и не напряжённой. Каждый думал о своём.
Утром в субботу мы поехали в Коннектикут. Я ждал её в машине — она ещё собиралась. Смотрел на ступени крыльца, на закрытую дверь, на листья на асфальте — и поймал себя на том, что жду её так, как не ждал никого и ничего несколько лет. Это беспокоило.
Она вышла. Пальто, сумка, прямая спина, профиль в утреннем свете. Увидела меня за стеклом. Лицо не изменилось. Открыла дверцу и села.
— Долго, — сказал я.
— Семь минут.
— Я знаю.
Она смотрела в окно. Руки лежали на коленях расслабленно, а это само по себе было редкостью. Год назад я встречал на пороге женщину в сером пальто, которая смотрела в пол. Сейчас рядом сидел другой человек — снаружи, во всяком случае. Внутри, думал я, та же.
До самого Хартфорда мы молчали. Только у поворота к поместью я сказал:
— До десерта на меня не смотришь.
Она кивнула, и взгляд её ушёл в лобовое стекло.
Поместье Паскаля было таким, каким и должно быть поместье бельгийца в Коннектикуте: красный кирпич, плющ, белые маркизы над террасой. Гостей собралось много. Мы вошли в
Я голый, ну и что?