зал — Джи чуть позади, как условились. Несколько пар глаз скользнули в её сторону — без навязчивости, так смотрят на человека, который хорошо вписывается в пространство. Один — седой, загорелый, с бокалом — задержал на ней взгляд дольше других. Я это отметил и отвернулся.
Паскаль подошёл сразу. Поцеловал Джи руку, посмотрел на неё с вежливым интересом. Она представилась и сказала несколько фраз по-французски. Паскаль просиял.
Я не знал, что она говорит по-французски.
Весь вечер она на меня не смотрела. Улыбалась матери Паскаля, кивала его тёткам, танцевала со мной — и смотрела мне в плечо. Я чувствовал этот обход кожей. Однажды, передавая мне соль, она начала поднимать глаза — и опустила их на солонку.
На третьем танце я почувствовал чужой взгляд. Мирча. Я не видел его с того разговора в баре. Он стоял у колонны с бокалом и смотрел на нас — вернее, на неё. С выражением, которое считал нейтральным. Это было собственничество: так смотрят на вещь, которую когда-то имели, а теперь её разглядывают другие.
Я поймал его взгляд и чуть качнул головой. Он понял. Кивнул и отвернулся.
Джи в его сторону не смотрела. Не знала, что он на неё смотрит. Или знала — и потому держала подбородок выше. Я не был уверен.
Через пятнадцать минут он подошёл к нашему столу. Сел напротив, не спросив. Поздоровался. Наклонился к Джи и негромко сказал что-то по-румынски. Я видел, как его взгляд скользнул к её шее — к краю воротника, который сдвинулся и открыл полоску ошейника. Миллиметр кожи.
Лицо у него не изменилось. Но костяшки на бокале побелели. Мирча умел держать лицо. Руки — не всегда. Ярость, зажатая за зубами. И под ней — бессилие.
Он выпрямился и сказал ещё что-то по-румынски — ровно, с той интонацией, которую я когда-то слышал: не оскорбление, хуже. Напоминание. О том, кто она. Откуда. И как здесь оказалась.
Её лицо не дрогнуло. Но под столом пальцы сжались в кулак. Память тела о давнем. И ещё: спина у неё выпрямилась, а сама она сжалась внутрь, заняла меньше места. Старый рефлекс. Она не заметила. Я заметил. На меня она так и не посмотрела: до десерта было далеко.
Что именно он сказал, я так и не спросил.
Иногда я думал: он знал её задолго до меня. Знал такой, какой я её не видел никогда. Испуганной. Без денег. Без вариантов. Может быть, он дал ей выход. И держал его достаточно долго, чтобы она не забыла цену.
Я положил руку на стол — спокойно, ладонью вниз.
— Мирча.
— Я просто поздоровался.
— Я слышал, как ты поздоровался.
Он взял бокал. Откинулся на спинку.
— Эта женщина со мной, — сказал я. — Этого достаточно. Убирайся.
Мирча поднялся и ушёл, не оглянувшись. Человек, который умеет решать задачи. Который когда-то имел доступ ко всему, что теперь называлось Джи, — к документам, к жизни, к тому, как она оказалась здесь. Прямая, напряжённая спина говорила: он этого не забудет.
Я повернулся к Джи. Она смотрела в свой бокал с водой. Официант как раз ставил перед нами десерт — что-то бельгийское, с шоколадом. Только тогда она подняла глаза. В них была благодарность — не напоказ. Такую не показывают, её несут с собой.
— Всё нормально? — спросил я.
— Да. Всё нормально.
Оркестр начал следующий вальс. Я встал и подал ей руку.
Она танцевала хорошо — лучше меня. Моя ладонь лежала у неё на пояснице, и сквозь тонкий шёлк я чувствовал тепло кожи — и больше ничего: ни шва, ни резинки. Четвёртый пункт. Она знала, что я это чувствую. Я наклонился
А все могло пойти по другому сценарию.