Обратно мы ехали два часа. До Стэмфорда она не сказала ни слова. Сидела прямо, колени вместе, руки на сумочке, и смотрела на огни шоссе. Один раз, у Стэмфорда, я положил ладонь ей на колено поверх платья — тяжелее, чем собирался. Она перестала дышать — и не шевельнулась. Потом сказала огням за стеклом, не поворачивая головы:
— Седой смотрел на платье. Не на меня.
— Нельзя, — сказал я. — Пока не скажу.
Дома, в прихожей, я не дал ей снять пальто. Прижал спиной к двери и задрал подол — шёлк зашуршал, холодный от машины. Она была мокрой: два часа шоссе, вальс, «дома». Я не торопился. Она держалась за лацканы моего смокинга и смотрела мне в лицо, не отводя глаз. Колени у неё дрожали. Другая моя ладонь лежала у неё на шее, поверх высокого ворота, и сквозь шёлк я чувствовал кожу ошейника и пульс под ней.
— Хорошо, — сказал я. — Можно.
Это слово её и добило — прямо у двери, в пальто, с упавшей на пол сумочкой. Потом она долго стояла, уткнувшись лбом мне в плечо, и дышала в рубашку — горячо, сквозь ткань. Пахло от неё чужими духами из зала, дымом с террасы и ею.
Глава 12. Удар
Несколько дней после свадьбы ничего не происходило. Кофе по утрам, работа, вечерний ритуал у кабинета. Джи стала задумчивее — без тревоги: внутри у неё перекладывалось с места на место, и она давала себе на это время.
На третий вечер, отчитавшись о дне, она добавила тем же голосом:
— Мирча сказал: «Не забывай, кто тебя сюда привёз». И ещё: «Он наиграется».
Я не спрашивал. Шестой пункт: вернувшись, рассказывает, кто что сказал. Она применила его к Мирче сама.
В пятницу вечером ей позвонила одна из румынок. Какой-то день рождения, клуб в Бруклине. Она подошла к дверям кабинета — негромко, без театра.
Я разрешил. Назвал время возвращения. Она кивнула и ушла.
Я работал до одиннадцати. В половине двенадцатого телефон зазвонил с незнакомого номера. Женский голос, румынский акцент, испуг: «Ваш номер в телефоне Джентианы, она упала, кровь, мы вызвали скорую».
Я уже надевал куртку, пока ещё слушал.
В коридоре приёмного отделения она лежала на каталке. Сотрясение, два сломанных ребра, рассечённая бровь, сильный ушиб почки. «Ничего несовместимого с жизнью», — сказал врач. Я повторил про себя. Не помогло.
Я сидел у её кровати. Она спала под седативным — лицо отёкшее, ссадина под глазом. Я не мог уйти. Не решение, не долг — не мог. Под утро она ненадолго открыла глаза, увидела меня и ничего не сказала. Снова закрыла — медленно, как человек, которому достаточно было удостовериться, что рядом кто-то есть.
В то утро, сидя на пластиковом стуле в больничном коридоре с картонным стаканом холодного кофе, я понял несколько вещей.
Первое: удар пришёл от Мирчи. Детали я узнал позже — двое на парковке, без слов. Слишком профессионально для уличного ограбления. Слишком своевременно — через несколько дней после того, как он видел её на свадьбе и услышал мой ответ. Мирча умел решать задачи. Сейчас он решал задачу с Джи — тем способом, который казался ему правильным. Напоминал ей, кто она такая и откуда. Напоминал мне, что некоторые договоры не расторгаются по желанию одной из сторон.
Второе: я безнадёжно влюблён.
Влечение я понимал давно. Это было другое, значительно хуже: невозможность представить следующее утро без звука её шагов по коридору, без кофе, поставленного именно так. Я сидел в больнице на пластиковом стуле с холодным кофе и осознавал, что
Штакет