проиграл — тихо, без единого выстрела, где-то между первой средой и тем вальсом. Сергей когда-то предупреждал по телефону, смеясь: такие сначала у тебя работают, а потом ты у них. Смеялся он один.
Я пробыл четыре дня. Каждый раз, когда входил, напряжение у неё между бровями чуть ослабевало. На третий день она спросила:
— Зачем ты здесь сидишь каждый день?
Я подумал. Ответил честно:
— Потому что не хочу уходить.
Она посмотрела на меня долго. Потом отвернулась к окну. За окном был серый бруклинский ноябрь. Больше она не спрашивала.
Глава 13. Долги и счета
Пока она лежала в больнице, я сделал несколько звонков. Связи из прошлого не исчезают — их откладывают в дальний ящик. Мне нужно было, чтобы Мирча понял: Джи под защитой, повторения не будет.
Первые двое суток я почти не выходил из палаты. Сидел в кресле у окна и смотрел, как она дышит. Рёбра двигались осторожно. Капельница. Синяк под глазом уже желтел по краям. Медсёстры приходили и уходили беззвучно.
Думал я не о Мирче — о себе. Эта история стала возможной, потому что я держал открытыми двери, которые следовало закрыть давно. Партнёры из прошлого. Схемы, которые формально не мои, но с которыми я никогда не разрывал связь. Удобный туман на границе между тем, что законно, и тем, что просто не доказано. Мирча знал об этом тумане. Поэтому и решил, что у него есть рычаг.
На второй день, когда она спала, я вышел в коридор и позвонил Сергею — единственному из старых партнёров, кому доверял настолько, чтобы говорить прямо. Встретились через сутки в ресторане в Квинсе, за угловым столиком; после обеда там было пусто. Сергей выслушал молча: шантаж, давление через старые дела, нападение.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Чтобы его не стало. Не физически. Финансово. Юридически. Навсегда.
— Это дольше.
— Зато чище.
О структурах Мирчи нужные люди знали больше, чем он предполагал: партнёры, которым можно показать нужные документы, кредиторы, которым он задолжал больше, чем признавал. Механику я объяснил за сорок минут. Платой была моя доля в теневом бизнесе.
Сергей поднял взгляд от тарелки.
— Ты понимаешь, сколько это?
— Понимаю.
— Месяц, — сказал он. — Может, шесть недель.
Я вернулся в больницу и сел у окна. Она спала. Капельница, дыхание, синяк — ничего не изменилось. Но во мне всё встало на место. Давно у меня не было такой ясности. Долю я отдавал не за неё — за себя: за двери, которые не закрыл вовремя.
Через десять дней она вернулась домой. Двигалась осторожнее, дышала неглубоко из-за боли в рёбрах, но взгляд был прежним. Я подогрел еду, поставил перед ней тарелку и сел напротив.
— Это был Мирча, — сказал я.
Она не спросила, откуда я знаю. Кивнула — медленно — и начала есть, аккуратно, как всегда. Только тогда я заметил, что у неё дрожат руки. Наконец можно было позволить себе дрожать.
Голову она вымыть не могла: руки выше плеч не поднимались, рёбра не пускали. На пятый вечер она пришла к дверям кабинета с полотенцем через руку и попросила помочь — тем же голосом, каким докладывала про рынок.
Я посадил её на табурет в душевой. Она сидела голая, ссутулившись, прижимая локоть к боку. Синяк на рёбрах стал зелёно-жёлтым, как старая медь; над почкой темнело пятно величиной с мою ладонь. Ошейник она сняла — в душе она снимала его всегда, — и полоска кожи под ним была бледнее остальной шеи.
Я пустил воду и проверил её на запястье, как проверяют для ребёнка. Мокрые волосы потемнели и потяжелели у меня в руках. От них ещё
Полижите киску.