значения. Важно было одно: он никогда больше не возникнет на нашем горизонте.
Я сидел у неё в комнате, когда она открыла ноутбук и наткнулась на новость — имя Мирчи в молдавской деловой прессе. Она читала долго. Потом закрыла крышку.
— Ты это сделал?
Я не ответил.
— Ты решил за меня. — Голос был ровный, но чашку она держала так, что побелели пальцы. — Второй пункт — это я говорю вслух. А меня даже не спросили.
Я мог сказать, что спрашивать было некогда. Что двое на парковке тоже не спрашивали. Я не сказал. Она была права.
Она отвернулась к стене и долго сидела так. Потом произнесла — тихо, уже не мне:
— Пять лет. Он был моим миром. И я ненавидела этот мир. А теперь его нет. И я не знаю... что с этим делать.
Я не знал, что она чувствует к Мирче, и не хотел знать. Мы сидели молча. За окном был обычный день: машины, чья-то собака у забора. Несколько недель назад я едва её не потерял — не в каком-то будущем, а на пластиковом стуле в приёмном отделении.
Той ночью я думал о ребёнке. О наследнике — сыне, дочери, — о ком-то, кому достанется всё, что я строил. Я знал, как это выглядит со стороны: богатый мужчина, женщина, которая от него зависит, дом, деньги. Некрасивая картина. Но Джи давно не была покупкой по контракту — днём она мне это показала. Она умела злиться. Захоти она отказать — отказала бы. Тяжести это не снимало. Делало её другой.
Утром я вышел из спальни. Джи стояла у плиты спиной ко мне и варила кофе. Я остановился в дверях.
— Джи.
Она обернулась.
— Я хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. — И раньше, чем она успела ответить: — Ты можешь отказаться. Без последствий.
Она смотрела на меня и молчала. Потом сглотнула — медленно, с усилием. Когда она ответила, голос был ниже обычного, с той хрипотцой, которая появлялась у неё в одном-единственном состоянии.
— Да.
Кофе убежал на плиту. Ни один из нас не обратил внимания.
Вечером, в десять, она постучала, вошла и встала в свои два шага. Доложила о дне: рынок, аптека, звонок в Брашов. Потом достала из кармана фартука начатый блистер и положила передо мной на стол.
— Смотри, — сказала она.
И выдавила оставшиеся таблетки в корзину для бумаг — по одной, не торопясь, глядя мне в глаза. Я считал щелчки. Их было девять.
Она ушла, не дождавшись «иди спать». Я не окликнул.
Глава 14. Девять месяцев
Вскоре появился живот: сперва робкий намёк, затем округлость, которую невозможно было не заметить. Я смотрел на него каждый день — бесконечная нежность, это точнее всего. Желание поставить вокруг неё невидимый кокон, убрать каждый острый угол в радиусе десяти метров. Она смеялась над этим — редко и коротко, но смеялась. Говорила: «Ты слишком рьяно охраняешь своё имущество». Я не спорил.
Было и другое, что я не называл вслух. Умная. Самостоятельная. Образованная, своенравная женщина сведена к биологической функции. Та, которая пришла сюда по собственному выбору и оставалась — тоже по нему. И вот она стояла у плиты с этим животом, которого не было бы без меня, по моему приказу. Я не чувствовал триумфа. Что-то тяжелее и сложнее.
И ещё одно, совсем новое, что застигло меня врасплох. Однажды утром она мыла посуду, а я смотрел на её левую руку — без единого украшения. Из украшений она носила только тонкую цепочку на щиколотке и никогда её не снимала. Я поймал себя на том, что мысленно надел ей на палец кольцо
Вероника часть четвертая