— конкретное, с продолговатым голубым камнем под цвет её глаз. Я тряхнул головой и ушёл в кабинет, ничего ей не сказав.
Второй раз это случилось в машине, когда мы ехали к врачу. Она заполняла какую-то форму на пассажирском сиденье — фамилия, дата рождения, семейное положение. Напротив «семейное положение» стояла пустая графа. Я смотрел на светофор дольше, чем требовалось, и думал не о ребёнке, а о том, как нелепо это слово — «не замужем» — рядом с человеком, который каждую среду становится на колени по моему знаку.
Третий раз — ночью, когда она уже спала, а я лежал и слушал её дыхание. У меня в голове сложилась фраза, которую я тут же испугался произнести вслух, потому что она была слишком простой для человека, который двадцать лет строил бизнес на контроле над каждой мелочью: «Я хочу, чтобы она носила моё имя не только в контракте». Я не отношу себя к сентиментальным людям. Но эта мысль возвращалась — методично, как всё остальное, что я в итоге получал.
Беременность она переносила так же, как переносила всё остальное — спокойно и без лишнего шума. Когда я предложил прекратить практики, она выслушала и сказала:
— Нет. Мне нужна структура. Особенно сейчас. Особенно когда всё меняется.
Мы договорились: никаких ударов по животу и пояснице. Оставалось достаточно. Голос вместо ремня, давление ладони вместо удара, иногда только ритуал — положение, тишина, мои руки поверх её рук.
Четверг. Её день рождения. Не среда, не суббота — самый обычный вечер, из которых состоит будничная неделя. Я выбрал его нарочно: чтобы она не успела подготовиться заранее, как готовилась по вторникам перед каждой средой.
Сначала поговорил с врачом. Не объясняя зачем — спросил, что допустимо в её положении, что категорически нет. Получил список. Остальное — форумы: нагрузка на суставы, безопасные позиции, давление, кровообращение, вес на руках при опоре снизу. Купил мягкую хлопковую верёвку — без запаха, не режет кожу. Тренировался на спинке кресла в кабинете, пока пальцы не начали находить узел сами, без участия головы.
Ей я ничего не сказал заранее. В четверг после ужина, вместо того чтобы уйти к себе, я остался.
— Сегодня же не среда, — сказала она, глядя, как я закрываю дверь спальни на защёлку.
— Нет.
— Тогда что это?
— Подарок.
Она ничего не ответила. Только выдохнула — так выдыхают, узнав вкус, забытый много лет назад.
Первой я достал ленту — чёрную, плотную, без просвета. Держал её в руке и не знал, предлагать ли: когда-то она сказала на повязку «нет». Она увидела ленту, взяла её у меня из пальцев и подержала.
— Глаза — да, — сказала она. — Сегодня — да.
И повернулась ко мне спиной — сама. Я завязал узел на затылке и почувствовал под пальцами, как участился её пульс. Лишённая зрения, она сразу качнулась в мою сторону, ища опору.
— Дыши, — сказал я.
Она задышала громче — нарочно, чтобы я слышал.
Верёвку я вёл медленно. Обвивал предплечья, потом плечи — широкими петлями, без узкой, врезающейся хватки, — обходил живот по широкой дуге, ни разу не позволив ей принять на себя вес. Под каждый виток я подсовывал палец — кожа под верёвкой должна была дышать. Она не издала ни звука, только раз, когда узел лёг между лопаток, вздрогнула всем телом и тут же затихла, устыдившись этой дрожи.
Я усадил её на колени на сложенный плед — толстый, мягкий, чтобы не давило. Развёл её руки назад и вверх, к крюку, вкрученному в потолочную балку ещё на прошлой неделе под предлогом ремонта. Верёвка от запястий ушла
Вильнюс