легли — она на бок, я за её спиной, ладонь на животе, где под кожей что-то мягко толкнулось в ответ. Я укрыл нас обоих пледом. Она долго молчала — так долго, что я решил: уснула.
— Ты помнишь то утро на кухне? Когда ты сказал про ребёнка?
— Помню.
Она смотрела в стену — так смотрят, когда ищут нужные слова.
— Сегодня, в верёвках, я была огромная и неповоротливая. Как большое тёплое домашнее животное, которое готовится принести хозяину приплод. Ноги дрожат, спина ноет, а кожа такая чуткая, что каждый удар — вспышка, то жаркая, то сладкая. Соски слышат даже воздух. И живот тянет вниз, напоминает, что я уже не только своя.
Она повернулась ко мне — осторожно, тяжело, живот мешал.
— И при этом мне не страшно. Верёвки не сковывали — обнимали. Держали эту тяжесть, чтобы я не развалилась. От мира остались твой голос и толчки внутри. — Она взяла мою руку и положила себе на живот. — Я — твоя ноша. Хозяин позаботится. Обо мне и о том, кого я ношу.
Потом, тише, голосом, каким говорят о неудобном:
— С Флорином было по-другому. Семнадцать лет, одна, без выбора. Ребёнок, которого не ждали, отец, которого нет. Тело делало огромное, а я только боялась.
Под моей ладонью живот толкнулся изнутри, и она замолчала.
— А сейчас — та же тяжесть, — сказала она. — Только я с ней больше не воюю. Страх никуда не делся. Я взяла его и сделала своим.
Я не ответил. Держал руку там, где она её положила.
Утром, за кофе, она протянула ко мне ладонь. Я понял не сразу, потом отдал телефон. Снимок она нашла сама. Смотрела долго, развела пальцами экран — узел между лопаток, петлю на локте — и вернула.
— Оставь.
На следующее утро я поехал в город один, без причины, которую мог бы назвать вслух. Зашёл в ювелирный на Мэдисон — не тот, куда обычно посылал ассистентку за подарками, а маленький, семейный, где хозяин сам стоял за прилавком. Просил показать кольца. Мерил на мизинце, потому что размера её пальца не знал и не хотел спрашивать напрямую. Продавец, пожилой, с внимательными глазами, спросил, для кого. Я сказал: для матери моего сына. Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость, и ничего не сказал.
Я не купил ничего в тот день. Кольцо с продолговатым камнем показалось слишком холодным. Второе — слишком похожим на витрину, на демонстрацию статуса, а не на неё. Ушёл, пообещав вернуться.
Вернулся через неделю. Другой магазин. Другое кольцо — тонкое, без вычурности, с одним небольшим камнем цвета мёда. Держал коробочку в кармане пиджака три дня, прежде чем решился заплатить. Дважды доставал её дома, из ящика стола, где прятал под старыми контрактами, и клал обратно, не открыв. Однажды чуть не показал ей — за ужином, когда она рассмеялась над чем-то, запрокинув голову, и свет упал ей на шею так, что я забыл слова, которые готовил всю неделю. Не решился. Убрал коробочку обратно в стол и весь вечер молчал больше обычного.
Я, привыкший подписывать контракты на десятки миллионов без колебаний, привыкший, что любой отказ на переговорах — просто вопрос цены, — не мог заставить себя произнести шесть слов женщине, которая каждую среду становилась передо мной на колени. Потому что здесь цены не было. Здесь можно было услышать «нет» — и не найти, чем это компенсировать.
Глава 15. Андрей
Роды начались в воскресенье. Она разбудила меня спокойно: «Пора». Сидела на краю кровати, одна рука на животе, другая — на моей ладони.
Жертва c 10-й по 13 часть