вверх и натянулась — но я держал так, чтобы вес оставался внизу, на коленях, а не в плечах. Не подвес в чистом виде. То ощущение, которое даёт подвес, — раскрытая спина, руки, уходящие вверх и назад, — без веса, который несёт настоящий воздух под ногами.
— Скажи, если руки немеют, — сказал я, проверяя пальцы сначала на одной ладони, потом на другой. Тёплые. Живые.
— Не немеют. — Голос был уже другим. Ниже.
Глядя на неё — раскрытую, беззащитную, отдавшую мне то немногое, что вообще можно отдать на этом сроке, — я думал о том, что взять её, как раньше, свободно и без счёта, мне теперь нельзя. Оставалось единственное, чего у меня не могли отнять ни сроки, ни запреты, — то, как она сдаётся. Полностью, вслепую, на коленях, с животом, который вырос от меня.
Я взял флоггер — замшевый, купленный вместе с верёвкой, тяжёлый и мягкий одновременно, без единого острого хвоста. Провёл им по её спине, не ударяя, — чтобы она узнала вес и текстуру. Она качнулась назад, на звук.
Первый удар лёг на бёдра — глухой, широкий, без хлёсткости ремня, к которой она привыкла. Она удивлённо вздохнула: ждала одного, получила другое. Второй пришёлся по лопаткам, чуть выше обычного, туда, где кожа не тронута ничем, кроме солнца. Третий — снова по бёдрам, немного сильнее. Я считал не удары — её дыхание. Оно менялось, как всегда: короткий вдох, долгая задержка, медленный выход сквозь приоткрытые губы.
Живот и поясницу я обходил — не по расчёту, по памяти о том, что мы решили вместе. Флоггер ложился только туда, где можно: бёдра, ягодицы, лопатки, вполсилы, без замаха. Кожа под ударами розовела мягко, без резких полос — так реагирует на замшу, а не на кожаный ремень. Она сама подавала бёдра назад, ловя удар прежде, чем он приходил, — тело, давно переставшее ждать разрешения.
На каком-то ударе она застонала — глубоко, из груди, не так, как стонала раньше. Я остановился.
— Джи.
— Я здесь, — прошептала она. Не хрипло. Слишком ровно для женщины на восьмом месяце, привязанной к балке с завязанными глазами. — Не останавливайся.
Но были её ключицы, шея под стянутыми за спиной руками, была кожа под флоггером — горячая, влажная. Я опустился перед ней на колени, так, чтобы наши лица оказались вровень, и провёл ладонью между её бёдер. Она вскрикнула коротко, сдавленно, качнулась вперёд, насколько позволяла верёвка, — не прочь, а ближе. Я не спешил. Слушал её дыхание вместо слов, которых она не могла произнести. Когда всё в ней сжалось и разом отпустило — по бёдрам, по животу, по стянутым рукам, — она издала звук, которого я не слышал прежде, — из самой глубины, куда я попал впервые.
Тело обмякло. Верёвка на мгновение приняла больше веса, чем я рассчитывал, — я тут же подхватил её под спину, ослабляя натяжение.
— Здесь, — сказал я, прижимая её к себе. — Я держу.
Прежде чем развязывать, я наклонился к её уху:
— Хочу это снять. Не лицо. Верёвки.
Она подумала.
— Да. Потом покажешь.
Я взял телефон с тумбочки и, отступив на шаг, сфотографировал: линии верёвки на руках, тени на коже, изгиб спины, ленту на глазах, откинутую голову. Рисунок, который я час делал руками.
Развязывал я дольше, чем вязал. Каждый виток — медленно, проверяя, как возвращается кровь: сгибал её пальцы, растирал запястья, следил, чтобы ни одно движение не отдалось в пояснице. Сняв последнюю петлю, я стянул с её глаз ленту. Она моргнула несколько раз, привыкая к свету торшера, который показался ей слишком ярким.
Первое наслаждение