пах. Несмотря на жёсткие тиски кольца, сдавившего основание, и штыря, упирающегося в орган, член на глазах у Кати начал медленно наливаться, распрямляться и вставать, выдавая всю его грязную, рабскую суть.
Катя увидела это движение и коротко, брезгливо рассмеялась.
— Надо же, посмотрите на неё! — язвительно выплюнула она, подавшись чуть вперёд. — Тебя только что отодрали как последнюю девку, жопа грязная, а ты уже стручок свой тянешь? Какая же ты похотливая, ненасытная сука, Алёна. Дрочи сильнее! Выкладывайся!
От этих грязных, хлёстких слов пунцовая краска залила лицо; стыд смешался с потом и похотью, а рука начала двигаться быстрее, ловя сумасшедший, рваный ритм. Он пыхтел, мелко подрагивая на корточках. Кольцо при каждом движении руки болезненно оттягивало налитые, посиневшие яйца, добавляя к экстазу небольшую боль. На лобке над его рукой зловеще виднелось «раб», словно клеймо, одобряющее это унижение. Из его груди вырвался первый, глухой, надрывный стон.
— Кончай, помойка. И чтобы ни одной капли мимо ладони не упало. Живо!
Получив приказ, Алексей сорвался. Рука задвигалась с яростным, животным отчаянием. Ягодицы судорожно сжались от пекущей боли, и через несколько секунд его член взорвался бурным, сокрушительным оргазмом. Густая сперма веером брызнула прямо в его подставленную ладонь, пачкая пальцы. Спазмы продолжались около минуты, вытряхивая из его изломанной души последние остатки прежней гордости и суверенности. Вместе с этим финальным излиянием из него ушло всё — брутальное прошлое и его право на собственное тело.
Когда экстаз утих, в комнате снова повисла тяжёлая, звенящая тишина. Алексей сидел на корточках, тяжело и прерывисто дыша, глядя на свою ладонь со спермой. На дне его опустошённого сознания медленно разливалось колоссальное, сытое и грязное успокоение: он выдержал этот кошмар, он подчинился, и теперь он полностью, без остатка принадлежал своей карающей, прекрасной Богине. Пути назад действительно больше не было.
— Слизывай. Всё слизывай до капли.
Алексей замер. На секунду ему показалось, что он ослышался, но леденящий, непреклонный взгляд Кати не оставлял места для сомнений. К горлу подступил горький комок. Одно дело — терпеть физическую боль, грубость, унижения, и совсем другое — переступить через этот последний барьер брезгливости к самому себе.
— Алёна, я не поняла, — её голос прозвучал тихо, но в нём сквозила опасная угроза. — Мне повторить?
Он перевёл взгляд на свою ладонь. Тяжёлая, липкая жидкость уже начала остывать на коже. Ноги на корточках нещадно затекли, а растерзанный анус напоминал о том, кто теперь хозяин его тела и воли. Пути назад действительно не было. Он больше никто, сам подчинился, и теперь малейший бунт стёр бы в порошок то хрупкое, извращённое успокоение, которое он начал приобретать.
Медленно, с трудом удерживая равновесие на подрагивающих ногах, Алексей поднёс испачканную руку к лицу. Глаза Кати сузились, фиксируя каждую секунду его колебаний.
Зажмурившись, чтобы не видеть собственного позора, он высунул язык и коснулся ладони. Солоноватый, ни с чем не сравнимый терпкий вкус собственного семени показался ему вершиной абсурда и унижения. Но, переборов первый рвотный позыв, он заставил свою руку двигаться дальше. Широкими, покорными мазками языка Алексей принялся как можно быстрее всё слизать и проглотить, чтобы не чувствовать вкуса. Как дрессированное животное, выполняющее самую грязную команду.
Когда ладонь стала абсолютно чистой, он открыл глаза и преданно посмотрел на жену, тяжело дыша через нос.
Катя смерила его долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось полное, абсолютное удовлетворение своей работой. Она увидела в его глазах то, чего добивалась: в них больше не осталось даже намёка на прежнего Алексея. Перед ней на корточках сидело сломленное, готовое на всё чмо.
Соблазнение