Я смотрел ей в спину и боялся одного: что сейчас она встанет, поправит свои тапочки, поплывёт обратно — и всё. Что второй раз такого, как я, не зовут.
Мне только что исполнилось восемнадцать. Ей, по её словам, было девятнадцать. Но с того самого клочка песка меня не оставляло ощущение, что она старше. Не на год — на что-то другое, для чего у меня не было единицы измерения.
— Пошли в воду, — сказала она.
Не «пошли обратно». В воду. Я выдохнул.
Колени у меня были ободраны до крови — ракушки, — и я узнал об этом, только когда в них вцепилась соль.
6. Второй раз
Вода сняла с меня песок и почти весь стыд. Колени щипало так, что хотелось кричать, и я не кричал, потому что рядом плыла Ника. Мы отплыли от клочка метров на двадцать, легли на воду и долго лежали, глядя в небо, где не было ничего, кроме одной чайки, которая, по-моему, тоже на нас смотрела. Солнце жгло лицо. Вода держала. Говорить не хотелось — то есть сказать мне хотелось очень много, но всё, что приходило на язык, было либо глупо, либо про Вову.
Когда мы вернулись на клочок, песок там, где мы лежали, уже подсох, и на нём остались две вмятины. Ника посмотрела на них и сказала:
— Улика.
И легла в свою.
На этот раз она не стала ждать, пока я соберусь с духом. Положила меня на спину рядом с собой и сама оказалась сверху — легко, одним движением, и я почувствовал, какие у неё сильные ноги. С её волос капало мне на лицо. Соль высыхала у неё на животе и на плечах белыми разводами, и, когда она наклонялась, разводы трескались на сгибах.
Я потянулся к ней — торопливо, как в первый раз, — и она поймала моё запястье на полпути. Подержала на весу, решая, и положила мою руку себе на поясницу, в тёплую влажную ложбинку, и прижала сверху своей ладонью, пока моя не легла как надо. Потом взяла мою другую руку и провела моими пальцами по своему боку — медленно, сверху вниз, от подмышки до бедра, — показывая скорость. Ту самую, с которой мне ничего не хотелось делать. Я хотел быстрее. Она — нет.
— Не гони, — сказала она тихо.
Только это, и больше ничего.
Я подчинился, и тут случилось странное: мне стало легче. Больше не нужно было знать, что делать. Я отдал это ей — и с меня свалилось то, что я тащил с утра, со вчерашнего вечера, со всех прочитанных под партой книжек.
Теперь я смотрел. Теперь я видел её лицо — всё время, снизу, против солнца, в тёмной рамке мокрых волос, из которых выбилась прядь и прилипла к щеке. Лицо больше не было спокойным. Брови сошлись, рот приоткрылся, она дышала коротко, через рот, и иногда открывала глаза и смотрела — не на меня, а сквозь меня, в своё, — и снова закрывала. Я понял, что вижу то, чего час назад не видел. Час назад это было со мной. Сейчас — с ней. И то, что это происходило с ней, было важнее того, что происходило со мной. Я не знал, что так бывает.
Она двигалась сама, не торопясь, прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ей, и я лежал под ней на грубом песке, который вдавливался мне в лопатки, и не замечал этого. Бёдра у меня дрожали оттого, что я держал себя, — держал изо всех сил, впервые в жизни, и это было труднее,
Мальчики (девочки)