буду на лимане, ты понял? И слушай, там в сарае у папы бочка...
За стеклом будки уже стояла очередь из трёх человек, и первый в ней стучал в стекло двушкой, как в дверь. Вадик рассказывал про бочку. Я узнал, из какого в ней винограда, какого года и почему из нижнего крана лучше, чем из верхнего. Когда я наконец повесил трубку, очередь смотрела на меня так, как смотрят на человека, который за две копейки получил больше, чем положено.
Ночью я не спал второй раз подряд. Мама мазала мне колени зелёнкой и причитала.
— Сеня, посмотри на него. Я его мажу зелёнкой, а он улыбается.
— Это не от зелёнки, — сказал папа из-за газеты.
А потом, уже под утро, когда зелёнка высохла и колени стянуло, я вспомнил, что она сказала на клочке: «Сегодня можно». И понял наконец, что именно было можно. Мне стало жарко, потом холодно, потом опять жарко. Я об этом не подумал ни на секунду. Она подумала за двоих. Тогда я решил, что это опыт, и немного обиделся на её опыт, как обижаются на чужое прошлое. Сейчас я думаю, что это была забота — такая, какой я тогда ещё не умел и на какую вообще мало кто способен в восемнадцать лет. Или в девятнадцать. Или сколько ей там было.
7. Каролино-Бугаз
Дизель уходил с вокзала в восемь. Ехала в нём половина Одессы: дачники с вёдрами и рассадой, бабушки с корзинами, мужчины с удочками, связанными в пучки, велосипед, прикрученный к поручню, и коза. Коза ехала молча и смотрела в окно. Сиденья были дерматиновые, горячие уже с утра, окна опущены, и в вагон летел запах солярки, полыни и моря.
Ника сидела напротив, подобрав ноги, и смотрела на козу.
— У вас всегда так ездят, одессит?
— Это ещё мало, — сказал я. — В субботу едет корова.
Потом город кончился. Потянулись виноградники, сады, белые хаты, пыльные переезды с дежурными тётками в оранжевых жилетах, а потом дорога вышла на косу, и с одной стороны в окна полезло море, а с другой — лиман, Днестровский, пресный, бурый, в камышах. Вагон пошёл между двумя водами по полоске песка такой узкой, что, высунув руки в оба окна, можно было бы, кажется, достать до обеих.
Вадик ждал нас на платформе — в выцветшей панаме, с удочками и ведром. Он посмотрел на Нику, на меня, снова на Нику, протянул мне ключ и заговорил:
— Значит, так. Арбуз в бочке с водой, за домом. Керогаз не трогайте, он взрывается — не всегда, но вам хватит одного раза. Вино в сарае, кружка на гвозде. Из верхнего крана не наливайте, он подтекает, наливайте из нижнего. Это папина «Изабелла», прошлогодняя, её можно пить как компот, только потом резко не вставайте. Собака у соседей лает на всё, не обращайте внимания. Я на лимане. До вечера. Там сейчас пошёл карась, и если повезёт...
Про карася он рассказывал уже уходя — сначала нам, потом, когда отошёл подальше, видимо, удочкам. Это был поступок настоящего друга, и я ему этого не забуду никогда, хотя, может быть, он просто шёл ловить карася.
На пляже мы пробыли недолго. Ника выкупалась в море, вышла, отжала волосы, перешла косу — горячий песок, колючки, дачные заборы — и вошла в лиман смывать соль. Вода в лимане была тёплая, бурая, пахла тиной и камышом, и мальки в ней щипали за икры. Из камышей на нас неодобрительно смотрела цапля. Вдалеке в лодке сидела фигурка в панаме, и над водой долетал до нас её голос: Вадик рассказывал что-то рыбе.
Карьера Артура Хаксли