Я же рассказал ей всё. Про себя, про сочинение о Наташе Ростовой, про Гарика, Вадика и Лёнчика, про папу с его «Вечерней Одессой». Про город — как его строили испанец, француз и ещё один француз, а жить в нём стали одесситы, про катакомбы, в которых дорог больше, чем наверху, про то, почему у нас говорят «две большие разницы» и что такое «не фонтан». Половину из этого я выдумал. Другую половину выдумали до меня.
Мне казалось, что я рассказал ей всё, и это была правда. Рассказать всё нетрудно, когда тебе восемнадцать: всего ещё немного.
9. Подходящая
На следующее утро она сказала, что хочет настоящую Одессу, а не для экскурсий из Винницы. Я повёл её на Привоз.
Привоз в августе — это не рынок, это состояние. Персики лежали горами и пахли так, что над ними висели осы и даже не садились, только нюхали. Арбузы стучали под костяшками покупателей, и каждый покупатель слушал свой арбуз с лицом терапевта. В рыбном корпусе пахло морем сильнее, чем на море, и торговки в белых халатах держали камбалу за хвост, как свидетельство собственной честности.
— Девушка, вы будете брать или вы будете смотреть? — спросила у Ники женщина с помидорами.
— Смотреть.
— Так смотрите на здоровье. За смотреть мы денег не берём. Пока.
А потом Ника решила купить кило персиков для тёти — и стала торговаться. Торговалась она так, что я понял, что всю жизнь покупал персики неправильно. Она нашла бочок у самого лучшего персика на прилавке, усомнилась в весах, вспомнила цену в соседнем ряду, которого мы не проходили, и в конце концов торговка отдала ей персики по цене яблок и спросила:
— Девушка, а вы сами откуда?
— Из Москвы.
— Не морочьте мне голову. Из Москвы так не торгуются.
Ника засмеялась и ничего не ответила. Она говорила «у вас», а торговалась как у нас. Я это заметил и тут же забыл: мне было всё равно, откуда она, мне было важно, что она здесь.
С Привоза мы пошли на Молдаванку — в дворы с галереями, виноградом и бельём, которое висело в таком количестве, что небо над дворами было в горошек. В каждом дворе на табуретке сидела женщина и знала про всех всё, включая нас. Я хотел показать Нике Молдаванку Бабеля и с ужасом обнаружил, что Бабеля она знает лучше меня. Она помнила, как звали сестёр Бени Крика, сколько стоила кровь у торговца Тартаковского и чем кончил Фроим Грач, и объясняла мне, одесситу, где в моём собственном городе стреляли налётчики. Женщина на табуретке слушала её с интересом и в конце сказала:
— Так вы правильно говорите, деточка. Только это было не здесь, а в соседнем дворе. Здесь стрелял мой свёкор.
После обеда мы поехали на Французский бульвар. Это самая тенистая улица на свете — или была тогда. Платаны там стояли такие, что вдвоём не обхватить, — мы пробовали, и с другой стороны ствола наши пальцы не встретились, зато встретились губы, и это было лучше. За чугунными оградами стояли старые дачи с башенками и атлантами, превращённые в санатории, и из одного окна кто-то играл на пианино гаммы, бесконечно, как играют под принуждением. Я показал ей ворота киностудии и сказал, что там снимали «Место встречи» и мушкетёров. Она сказала, что верит. Это была первая моя история, которая оказалась правдой, и именно в неё она поверила сразу.
Там нас и накрыло. Ливень пришёл с моря за пять минут: небо потемнело, листья платанов вывернулись изнанкой, серебристой, ударила первая капля, тяжёлая,
Причуды богатых