Я сдал свой на клочке песка между двумя скалами, под крик «Вова, иди кушать», и даже не заметил.
Лет семь назад я приехал в Одессу — по делам, как я себе сказал, и дела даже нашлись. В последний вечер я пошёл пешком по Пушкинской. Платаны линяли, как в то лето, пластами. Арка была на месте, ворота всё так же не закрывались.
Я вошёл.
Тридцать лет этот двор был для меня самым запретным местом на свете. Один раз я в нём побывал — в три часа ночи, за чужой простынёй. Засветло это был двор как двор: бельё на верёвках, кран, из которого капало, виноград до второго этажа и одна лампочка в глубине — другая, конечно, но на том же месте.
На табуретке у двери сидела старая женщина и чистила фасоль.
— Вы к кому? — спросила она.
Я открыл рот — и понял, что не знаю. Я не знал ни фамилии тёти, ни номера квартиры, ни какая дверь хлопала по ночам того лета. Не знал и тогда, но тогда мне было восемнадцать, и это казалось временным.
— Ни к кому, — сказал я.
Женщина кивнула, не удивившись, и бросила стручок в миску.
— Ну, постойте, — сказала она. — У нас тут многие стоят.
Я постоял. Посмотрел на окна — любое могло быть тем самым, а значит, ни одно не было. Потом сказал женщине «спасибо», сам не зная за что, и вышел. Никино «дальше не надо» действует до сих пор.
Я пошёл вниз по Пушкинской, к морю. Город пах почти так же: нагретым камнем, ночной фиалкой, морем. Земляничного мыла не было. Под ногами лежали те же серые плиты, отполированные ещё тридцатью годами подошв. Когда-то они текли огнём из чужого вулкана. Потом их везли сюда в трюмах вместо балласта — для тяжести, чтобы корабль не перевернуло. Потом ими выложили улицу, и по ней пошли люди.
Я присел на корточки — не самое лёгкое дело в мои годы — и положил ладонь на камень. Как она тогда.
Камень был тёплый.
Ещё бы. Вулкан.
Поезд № 185 «Одесса - Новосибирск»
Пролог
Тот приезд в Одессу, лет семь назад, кончился ночным поездом на Киев. В последний вечер я постоял во дворе на Пушкинской, потрогал тёплый камень и пошёл на вокзал. Билетов почти не было, и двух мест в купе, чтобы ехать одному, выкупить не удалось.
Я рад, что не удалось.
Попутчица: двадцать шесть. Годится мне в дочери. Густые волосы с рыжиной, модное каре, телефон экраном вниз. Мы поговорили о пробках на Фонтане и о том, что в поездах больше не пахнет углём. Я поймал её взгляд на своих руках — и накрыл её пальцы своими. Она не убрала ладонь.
Раздельная, Затишье, Котовск — его теперь зовут иначе, но поезд об этом не знает. Те же станции, что тридцать лет назад. Та же темнота. Та же дорога. После Котовска мы погасили свет.
Только тогда мне было восемнадцать.
Так я это помню теперь. Память — не архив, а мастерская: не хранит, а доделывает.
1. Меры
Ника уехала в пятницу, в семь вечера. Ровно через две недели, в пятницу, в семь вечера, уезжал я. Мама клялась, что это совпадение: других билетов не было. Совпадениям в Одессе не верят, но билет действительно был только этот.
Эти дни город был для меня как выключенный приёмник: всё на месте, ничего не звучит. Девушки на Дерибасовской ходили в ситце на двух бретельках, а я смотрел сквозь них, как сквозь витрины, и снимал трубку на первом звонке. Мама смотрела на это, смотрела — и приняла меры.
Как я стал лизать..