Лет двадцать шесть — целая взрослая жизнь, до которой мне было ещё топать и топать. Короткое платье натягивалось на бёдрах при каждом шаге. Медовые волосы, стриженные под Мирей Матье. Нос и плечи облезали: сгорела, как сгорают у нас все приезжие, в первую же неделю, и теперь увозила наше солнце домой лоскутами. Она нагнулась задвинуть чемодан под полку, и в вырезе качнулась грудь — тяжёлая, в белом краешке лифчика.
Изя перестал искать крючок. Роза перестала смотреть на Изю и посмотрела на неё — так одесские женщины смотрят на Привозе на чужой товар: оценивают и заранее сбивают цену.
Тело моё ответило раньше, чем я успел отвести глаза. Две недели оно вело себя прилично, как выключенный приёмник, а тут включилось само, без спросу и на полную громкость. Пришлось сесть напротив и положить на колени книжку.
Книжка была второй том «Войны и мира». Литераторша задала его на лето, и после её «Ростова здесь ни при чём» я решил дочитать хотя бы из мести. Я держал его на коленях до самого вечера и не перевернул ни одной страницы.
Она выпрямилась, глянула на меня, потом ниже — на книжку. И улыбнулась уголком губ.
Она знала. И это спокойное знание оказалось сильнее всего, что я успел разглядеть в вырезе.
От неё пахло жасмином, а под жасмином — потом, горячим и своим. Ника пахла земляничным мылом, то есть детством. Эта пахла тем, что начинается за закрытой дверью, куда детей не пускают. Название духов я узнал позже, и оно мне не понравилось: «Красная Москва». Москва меня в то лето преследовала.
3. Клабор
Разложили на столике курицу, яйца, огурцы, скумбрию в «Вечерней Одессе». Изя достал колоду.
— Ну, молодёжь, скатаем в клабор?
Папа велел не садиться играть с тем, кто предлагает сам. Изя предложил сразу за Раздельной. Я сел.
— Я не знаю эту игру, — сказала она. — Научите. Ульяна. Из Челябинска.
— Клабор, Ульяночка, — это как Одесса, — сказал Изя, тасуя. — Правила знают все, а выигрывает тот, кто нарушает их с уважением.
Учил он её долго и с удовольствием, Роза поправляла, и от этих поправок правила становились всё одесситее. Ульяна кивала, ничего не понимала и смеялась. Тянулась за картой — и пальцы прошлись по моему запястью. Секунда. Меня обдало жаром от затылка до пяток.
— Саша... мне вот эту?
Голос низкий, с уральским «а». Моё имя она взяла у Розы и сказала его в первый же вечер — легко, между делом, как окликают проводницу. Ника за всё лето сказала его два раза.
— Эту можно, — сказал я. — Только не смотрите на меня так. Выдадите мой расклад.
— А по мне видно?
— По всем видно, — сказал Изя, не поднимая глаз от карт. — Вопрос — кому и почём.
Роза фыркнула.
Грелка пошла по кругу. «Изабелла», которая на даче у Вадика пахла земляникой, в грелке пахла нагретой резиной, но Изя сказал, что вино — это не запах, а отношение, и разлил по гранёным стаканам.
— За знакомство, — он поднял стакан, как тенор перед выходом на бис. — За Одессу-маму. За Челябинск — бывает и такая родина. И за полтавскую невесту, шоб была под стать жениху, а лучше наоборот.
Ульяна пила до дна. На нижней губе у неё оставалась блестящая полоска. Слово «дома» она говорила чаще, чем нужно, и с каждым разом торопливее.
— Вас там ждут? — спросила Роза тем голосом, каким на Привозе спрашивают, свежая ли рыба.
За окном проплыл Котовск. В тёмном стекле лицо Ульяны было старше, с усталой складкой у рта.
Боль доставлена. Страдания тоже.