На безымянном пальце правой руки у неё белела полоска от кольца — незагорелая, как у всех, кто снимает кольцо только на отпуск. Она заметила, куда я смотрю, и убрала руку под стол.
Там, под столом, на стыке рельсов её колено легло на моё. И осталось. Тёплое через ткань, чуть влажное. Я бросил карту не той стороной, Изя торжествующе хлопнул по столу, огурец подпрыгнул — а колено не уходило. Встать я бы не смог ни за какие деньги.
Папа оказался прав: к ночи я проиграл Изе рубль сорок. Я этого не заметил.
Восемь лет разницы. Тогда я не считал. Я был уверен в одном: если не оплошать — не сказать лишнего, вовремя рассмешить, — она не сойдёт в Челябинске.
4. Тамбур
Как мы оказались в тамбуре, я не помню. Вино, толчок вагона, чьё-то «пойду покурю». Изя к тому времени храпел, Роза спала с лицом человека, выигравшего в клабор. Дверь тамбура хлопнула за нами, потянуло окалиной и сквозняком, под ногами грохотали сцепки. Ульяна была в тонком ситцевом халате, наброшенном на ночь, и курить не стала.
Я поцеловал её и попал в угол рта. Она сама повернула голову и открыла губы. Язык у неё был быстрый и кислый от вина, и целовалась она не так, как Ника, — не спрашивая. Потом прижалась ко мне животом — и замерла. Отстранилась на сантиметр, посмотрела вниз, потом мне в лицо.
— Ого, — сказала она. Без всякой насмешки.
Руки у меня тряслись. За всё лето я так и не научился обращаться с женской одеждой: на Собачьем Ника раздевалась сама. Пояс халата держался на простом банте — я дёрнул и затянул его узлом. Ульяна развязала сама, одним пальцем, не глядя. Под халатом был белый хлопок. Крючок лифчика на спине не давался, металл содрал мне заусенец до крови.
— Не рви. Он не враг.
И расстегнула одной рукой, за спиной. Привычно. От этого «привычно» у меня похолодели пальцы: этот крючок расстёгивали до меня, много раз, в каком-то челябинском доме, где её ждут.
Грудь легла мне в ладонь — горячая, тяжелее, чем я думал, и сосок сразу собрался под пальцами. Я сжал слишком сильно. Ульяна зашипела сквозь зубы, но не отстранилась: положила свою руку поверх моей и разжала мне пальцы. Не убрала — поправила. Я наклонился, взял сосок губами, жадно, торопливо, и она стукнулась затылком о стекло. За стеклом вместо нас неслась чёрная степь с редкими огнями.
Рука моя пошла вниз, по животу, под резинку. Ульяна перехватила запястье. Держала секунду, другую, глядя в чёрное окно. Я ждал. Что такое «дальше не надо», я уже знал: у арки на Пушкинской этому учат быстро. Потом она разжала пальцы.
Всё там было не так, как я помнил. Я помнил одну девушку и думал, что знаю всех. Ульяна накрыла мою кисть своей ладонью, сдвинула туда, где мне и в голову не пришло бы искать, и прижала: здесь. И сама задвигала бёдрами под моей рукой, а я повторял за ней, как учат язык на слух, не понимая слов. Она дышала мне в шею, и с каждым стыком дыхание становилось короче. Я был уверен, что всё делаю не так, — пока не понял, что эти вздохи не от досады.
Скрежет. Дверь из соседнего вагона рванулась, грохот сцепки ворвался в тамбур, а за ним — скрип сапог и махорка. Мы вжались в холодную стену за дверью. Ульяна стиснула мне пальцы. Глаза огромные — страх и то, что страх не отменил. Сапоги постояли. Кто-то чиркнул спичкой — раз, другой: отсырела.
С клизмой по жизни