Она ещё секунду лежала у него на коленях, потом сползла, встала к спинке, как в начале. Лицо мокрое, волосы прилипли к щеке. Градусник он поставил так же, коротко, без слов. Вынул, протёр, убрал. Цифру не назвал.
Халат поправил сам. Не она — он. Руки его пошли к поясу, и он затянул, и расправил полы, и это было частью субботы — что он поправляет, что он затягивает, что при нём халат закрыт.
— Суббота остаётся. Пояс при мне завязан.
— Поняла, Кирюш. Больше не будет.
Он кивнул. Ирина вытерла лицо тыльной стороной ладони и вышла из комнаты, и он не пошёл за ней, потому что это тоже было частью правила.
До самого вечера квартира была тихая. Ни радио, ни телевизора — только звуки дома: холодильник гудел, трубы пели, ветер шевелил ту самую ветку за стеклом. Ирина почти не выходила. Кирилл сидел на кухне, и чай остывал в кружке, и он не грел его, потому что ему было всё равно, что чай холодный. Ладонь всё ещё горела.
Ночью он не спал. Слышал, как она ходит за стеной — тихо, босиком, взад-вперёд. Потом затихла. Потом снова ходила. Он лежал и думал: она не плачет. Она думает. Это хуже.
Ирина лежала и думала. Думала так: в этот раз было не страшно. Больно — да. Стыдно — да. Но не страшно. Кожа горела и прошла, как проходит всё, чему дают закончиться вовремя. Градусник. Халат. Кивок. И «больше не будет», которое она уже говорила. Слишком гладко. Слишком как с ребёнком, которого шлёпнули и сразу погладили по голове, чтобы не ревел. Если он останавливается сам — значит, дом держится на её страхе, а не на нём. Значит, можно ткнуть в это место. Не сломать. Ткнуть. Посмотреть, отступит ли ещё раз, когда она снимет правило сама, на виду, без «я забыла».
Воскресенье. Она достала из ящика стринги — тонкие, бежевые, почти невидимые. Надела нарочно. Пояс халата завязала слабо, на один узел, который мог разъехаться сам. Полы не свела. Посмотрелась в зеркало — грудь открыта, бельё видно сразу — и не поправила.
Кухня. Кружка уже стояла на столе, рядом пустое блюдце. Ирина оперлась ладонью о край столешницы и ждала. Халат висел открытый, пояс не держал ничего. Подбородок чуть подняла. Смотрела в проём.
Шаги. Босые ступни по коридору. Она не сдвинулась и полы не свела.
Кирилл остановился в дверном проёме. Серая футболка, синие джинсы, босиком. Он видел всё сразу: раскрытый халат, грудь, тонкую полоску белья. Она смотрела на него — не как пойманная и не как провинившаяся. Смотрела так, будто сама вызвала его сюда и теперь не собирается делать вид, что случайно.
Она успела увидеть его лицо. Не крик — даже не злость. Просто понял. Понял, что это не «не успела». Улыбка, которую она держала наготове, не вышла. Защита включилась сама, старая, глупая.
— Я не успела, Кирюш, честно, я просто...
— Вижу, что халат открыт.
Он не повысил голос. Это было хуже, чем если бы повысил.
— Боль после субботы — не оправдание. Ты знаешь.
— Я завяжу сейчас, вот, смотри, завяжу, — её рука дёрнулась к поясу, но он не двигался, и она не затянула, потому что поняла: поздно. — Только не начинай, вчера уже было, ну зачем, Кирюш, вчера же уже было...
— В комнату.
Она не стала спорить. Кружка осталась на столе, блюдце — рядом. Она прошла мимо него, и он чуть отступил, давая ей пройти, и она заметила это — что он отступил, что он не тронул её в коридоре, что
Внучка этих людей