наказание начнётся в комнате, а не здесь, — и от этого стало ещё холоднее.
В комнате он закрыл дверь. Не хлопнул — закрыл.
— Сними халат и бельё.
Ирина стояла у дивана. Руки опустились. Она не двигалась.
— Отвернись. Только смотри — нет, не смотри, отвернись... Кирилл, только рука. Только рука, слышишь? Я твоя мать.
— Стыд входит в наказание. Слова снова не сработали.
Он сказал это ровно. Без жестокости, без удовольствия. Как констатируют факт.
— На колени на диван. Лицом к стеклу. Руки на подоконник.
Она залезла на диван. Колени утонули в мягком. Ладони легли на подоконник — холодный, гладкий, — и за стеклом была ветка и серое небо. Она смотрела на ветку и старалась не думать о том, что стоит на коленях голая, и что он за спиной, и что он молчит.
Он молчал. Долго. Она слышала его дыхание — ровное, негромкое — и больше ничего. Ни шага, ни шороха. Он просто стоял и смотрел, и она это знала, потому что кожа спины и бёдер горела от взгляда так, как вчера не горела от ладони.
— Не смотри. Пожалуйста, не смотри.
Она не оборачивалась.
Щелчок тюбика. Пластиковый, чужой звук — и Ирина вздрогнула, потому что это не был звук пощёчины и не был звук ремня.
— Сейчас нанесу крем. Потому что сейчас будет анал. Крем — чтобы не порвать и не переборщить.
Она дёрнулась так, будто её ударили не ладонью — словом. Голос сел, потом вырвался.
— Это не порка, Кирилл. Это слишком. Рука была. Суббота была. А это — нет. Я твоя мать, ты слышишь? Нельзя.
На кожу лёг холодный крем — густой, аптечный, не из этой комнаты. Она дёрнула бедром от холода и ещё успела подумать, что это только мажут, только снаружи. Потом палец нашёл анус. Не ударил — коснулся и остался. Взвизг вышел сам, тонкий, короткий: не ладонь, не то место, не то наказание, и отступать было некуда.
— Только рука. Только поза. Вчера хватило. Ты сам говорил, что не делаешь меня своей женщиной. Ты говорил это, Кирюш. Ты говорил.
Палец работал медленно, настойчиво. Мышцы сжимались сами, против её воли. В голове не находилось слова, чем это назвать, и пустота была хуже боли.
Палец сбился. Она почувствовала, как он скользнул вниз — мимо, не туда — и коснулся влагалища, и Ирина дёрнулась, и голос вышел сдавленный:
— Это что? Это куда ты? Это не туда, Кирилл, это не...
Он не отдёрнул руку. Не сделал вид, что ошибся. Она ждала — секунду, две — что скажет «случайно» и вернётся к крему. Не сказал. Пальцы остались внизу и нарочно пошли по вагине — медленно, кругами, и чуть вошли внутрь. Ирина замолчала. Дышать стало стыдно. Каждый вдох ощущался обнажённым. Не от того, что телу было хорошо. От того, что спрятаться было некуда, и он это делал нарочно.
— Не вставай.
Его голос — короткий, тихий. Она не вставала.
Звук. Джинсы. Молния, ткань. Он прижался и вошёл в анус сразу — без ласки, без паузы, без предупреждения. Тогда она обернулась. Глаза широко раскрыты. Рот открыт в беззвучном крике.
Она говорила ему через плечо, сбиваясь, глотая воздух, слова лезли друг на друга.
— Остановись. Кирилл, остановись, не туда, прости, хватит, прости, я не буду больше, я завяжу, я...
— Иначе не понимаешь. Слова не работают. Терпи.
Она сжала край подоконника. За стеклом качалась ветка. Небо было серое. Внутри всё сдвинулось с места.
— Не туда, прости, хватит, прости...
— Терпи.
Его руки держали её за бёдра. Не больно — крепко. Он двигался, и она чувствовала его слишком глубоко, и стыд был
Записки моей любовницы. ПОЛНОЧНЫЙ РАУНД