Когда остановился совсем, ладонь ещё лежала на горячей коже — как точка, после которой уже нельзя притвориться, что этого не было. Ирина дышала рвано, мокро, в цветочную обивку. Он дал ей минуту просто лежать так, не командуя. Потом помог встать. Халат не поправил: сзади ещё предстоял угол, и задранные полы были частью правила.
— К стене. Лицом. Руки за голову.
Она пошла, путаясь босыми ногами, тихо плача без рыданий — теми слезами, которые остаются, когда кричать уже стыдно перед собой. Халат так и остался задран, кожа сзади горела. Руки она завела за голову, как велено, потом сбилась и упёрлась ладонями в обои, будто растительный рисунок мог удержать её лучше, чем правило. Кирилл не стал устраивать из этого проблему. Поправил раз и оставил. Ей уже некуда было деть стыд.
Он остался рядом, ладонь упёр в стену, чтобы не коснуться её. Голос держал ровно, глядя чуть мимо.
— Слушай коротко. Не весь разговор заново. Деньги. Ты не помнишь, куда делась сумма. Больше так нельзя. Каждую субботу — сюда, даже если неделя тихая. Халат дома при мне завязывать. С сегодняшнего дня. Я глава. Ты часть семьи, не враг. Я не делаю это, потому что ненавижу тебя.
Ирина стояла плохо. Переминалась с ноги на ногу. Тихо плакала в обои. Профиль был мокрый, брови изломаны.
— Уже можно? Кирилл, отпусти. Я поняла. Прости. Хватит. Ноги не держат.
— Ещё рано. Постой.
Он не продлевал из мести и не смотрел на часы. Держал ровно столько, чтобы она успела выстоять.
— Можно.
Она опустила руки. Плечи дрожали. Он налил воды и дал ей опереться о плечо по дороге к дивану — только чтобы дойти, не прижимая к себе.
— На бок. Сейчас градусник после.
— Не смотри на меня, — попросила она, уже садясь, уже не умея закрыть сзади то, что горело.
— Не буду дольше, чем нужно.
Ирина легла на тот же цветочный диван, на бок, как он велел. Халат сбился и больше не закрывал того, что горело. Он вставил градусник молча. Она сжалась, руки у груди, и глянула через плечо — уже не от предчувствия, а от факта, который нельзя смыть водой.
Его голос остался рядом, ровный, уставший, без торжества.
— Лежи. Не вытаскивай сама. Я скажу.
Стыд после был сильнее, чем до. До ещё можно было спорить, смеяться, называть его сумасшедшим. После кожа горела, а процедура была «как к ребёнку» — и это унижало её взрослость больнее шлепка. Он подождал сколько нужно и убрал градусник, ничего не говоря.
Потом забота, которую он обещал себе ещё ночью, когда клал спирт в тумбу: чтобы не стать тем, кем не хотел быть.
Он накинул халат, завязал пояс сам — туго, чтобы полы не разошлись при первом движении. Подал воду ещё раз. Ладонь положил ей на плечо, не на попу, и держал, пока она не перестала мелко дрожать.
— Ты моя мама. Я не ненавижу тебя. Завтра утром как обычно. Чай, работа, этот дом. В субботу — снова. Даже если неделя будет тихой.
Ирина не смотрела ему в глаза. Злилась на себя сильнее, чем на него, и всё равно вспыхнула последней фразой, уже сидя, уже в завязанном халате, с мокрыми ресницами и голосом, из которого вынули силу:
— Больше никогда. Слышишь? Больше никогда.
Он не спорил вслух. Кивнул так, будто принял пожелание, которое жизнь всё равно поправит субботой.
На пороге комнаты, уже уходя за сухим полотенцем — промокнуть слёзы, не кожу, — сказал:
— Сегодня была рука. В субботу — снова. Так и будет,
Опочивальня юной королевы