вызовом и ожиданием, его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Филипп — слева, с мягким лицом и тёмными глазами, в которых плескалась нежность и голод одновременно. Смотрела на их члены — оба твёрдые, напряжённые, блестящие от моей слюны, которой я покрыла их, когда училась. Чувствовала, как моя собственная плоть пульсировала в такт сердцебиению, как внутри меня разливался жар, который становился почти невыносимым, как мои мышцы сжимались в предвкушении.
— Ложись на ложе, — сказала я, и мой голос звучал низко, с хрипотцой, которую я не узнавала в себе. Смотрела на галла, и он подчинился мгновенно, опускаясь на широкое ложе, его тело вытянулось на шёлке, мышцы переливались под кожей, член был напряжён и готов. Филипп остался стоять рядом, его глаза следили за каждым моим движением, он ждал своей очереди.
Он лежал на спине, не отрывая от меня взгляда. Видела, как его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, как его мышцы напрягались, как его член пульсировал, касаясь его живота. Видела, как его зрачки расширялись, когда я смотрела на него, как его пальцы сжимались в кулаки, как он ждал моего прикосновения. Филипп оставался стоять рядом, его руки были слегка сжаты в кулаки, его дыхание прерывистое, и чувствовала, как он смотрел на меня — на мою грудь, на мои бёдра, на то место, где я скоро приму его.
Медленно, с ленивой грацией, села на галла сверху, чувствуя, как его член коснулся моего бедра — горячий, твёрдый, почти обжигающий. На мгновение я замерла, и в моей памяти всплыло другое прикосновение — холодное, гладкое, безжизненное. Деревянный фаллос, который я покупала в лавке, прятала под подушкой, доставала по ночам, когда дом затихал и я оставалась одна со своим стыдом и своим желанием.
Помнила, как он лежал в моей руке — тяжёлый, неподвижный, с гладкой полированной поверхностью, на которой не было ни пульса, ни тепла, ни дыхания. Помнила, как я сжимала его пальцами, как он не откликался на мои прикосновения, как я сама создавала иллюзию тепла, прижимая его к своему телу, согревая его своей кожей. Помнила, как я вводила его в себя — медленно, осторожно, — и как он оставался холодным внутри меня, инородным, чужим, неживым. Помнила, как я закрывала глаза и пыталась представить, что это настоящий мужчина, что это живое тело, что кто-то дышит надо мной, что кто-то стонет от моего прикосновения. Но дерево оставалось деревом — молчаливым, неподвижным, безразличным.
А теперь — он. Галл. Живой, горячий, дышащий. Чувствовала его член в своей руке, и он пульсировал под моими пальцами — каждая жилка билась в такт его сердцу, каждая мышца напрягалась от моего прикосновения. Его кожа — не гладкая, как полированное дерево, а живая, тёплая, с едва заметной шероховатостью, которая скользила под моей ладонью, как нагретый шёлк. Он не молчал — слышала его дыхание, прерывистое, глубокое, чувствовала, как его грудь поднималась и опускалась подо мной, как его пальцы сжимались в кулаки, как он сдерживал стон, который рвался наружу.
Деревянный фаллос никогда не смотрел на меня так. Он не смотрел на меня вообще. А этот мужчина — он смотрел на меня снизу вверх, и в его зелёных глазах я видела не просто желание, а мольбу, надежду, страх и доверие одновременно. Он ждал моего прикосновения, моего разрешения, моего движения. Он — мой. Полностью, безоговорочно. Не как деревяшка, которую я покупала за монеты, а как живое тело, которое отдаёт себя мне, потому что я — госпожа, потому что я могу дать ему наслаждение или
Африка