которое могу взять, когда захочу, которое ждёт моего прикосновения.
Оргазм накрывал — волна за волной, — мышцы пульсировали вокруг деревянного фаллоса, и лежала в темноте, тяжело дыша, чувствуя, как пустота снова заполняла меня, как тело требовало продолжения, как желание не утихало, а только росло. Рука вынимала его, взгляд скользил по гладкой поверхности, блестящей от влажности в лунном свете, и улыбка появлялась сама собой — как старому другу, как верному спутнику, который был со мной в эти длинные ночи, когда ждала, когда вспоминала, когда мечтала. Мой деревянный дружок. Он не говорил, не дышал, не смотрел, но он был моим тайным союзником, моим утешением, моим напоминанием о том, что уже не та, что была раньше.
Сундук с резной крышкой — старый амулет, свитки с любовными стихами, переписанные тайком от наставницы, и мой деревянный друг. Крышка закрывалась, и он оставался там, в темноте, рядом с другими тайнами, которые хранила от всех, даже от самой себя. Ладонь прижималась к животу, к тому месту, которое всё ещё помнило их прикосновения — горячие, живые, настоящие, — и сон приходил с улыбкой. Снились они — галл, Филипп, Эвтих, — и тело просыпалось, всё ещё горя от их прикосновений, всё ещё помня их голоса, их дыхание, их пульсацию. Суббота ждала. Дни считались — шесть, пять, четыре, три, два, один, — и с каждым днём чувствовала, как внутри меня росло что-то новое, что-то, что не могло быть остановлено. Это было только начало, и знала, что впереди меня ждёт ещё много таких ночей, ещё много тайн, ещё много удовольствий, которые буду открывать для себя, шаг за шагом, прикосновение за прикосновением.
Но за эту неделю научилась смотреть по-новому. Даже привычные коридоры отцовского дома казались теперь полными чужих тайн.
Раньше проходила мимо, не замечая. Теперь видела.
Отец. Марк Корнелий Сципион, сенатор, человек, перед которым дрожали провинции и трепетали вольноотпущенники. Всегда думала о нём как о суровом, неприступном патриархе, для которого постель была местом сна и размышлений, а не удовольствий. Но в ту ночь, когда возвращалась из виллы Клавдии, услышала звуки из его спальни. Остановилась в коридоре, затаив дыхание. Голоса. Не один, а два женских голоса — низкие, грудные, с акцентом, который не могла определить. И его голос — низкий, рычащий, как у зверя. Подошла ближе, заглянула в щель между створками двери, и увидела.
Две темнокожие рабыни. Молодые, гибкие, с кожей цвета тёмного мёда, блестящей от масла в свете масляных ламп. Они лежали на его постели, обнажённые, их тела переплетались, как змеи, и он стоял на коленях между ними, его руки сжимали их бёдра, его пальцы впивались в их кожу. Одна из них стонала, запрокинув голову, и видела, как её грудь колыхалась в такт его движениям. Другая лежала на животе, и он входил в неё сзади, и слышала влажный, хлопающий звук, который смешивался с их дыханием.
Не могла отвести взгляд от отца. Позже он лёг на спину; его обнажённое тело блестело от пота в свете масляных ламп, член, скользкий и твёрдый, двигался в рабыне, которая сидела на нём сверху, её тело изгибалось в ритме, который он задавал. Его лицо было искажено — не страстью, а каким-то звериным, почти животным наслаждением, которое никогда не видела у него раньше. Смотрела, как он кончал — его тело содрогнулось, пальцы впились в её бёдра, и он упал на неё, тяжело дыша. Рабыни обнимали его, гладили по спине, шептали что-то на своём языке, и он отвечал им, улыбаясь, расслабленный, удовлетворённый. Видела, как одна из них
принцесса из королевства Эргос- 2