целовала его плечо, как другая проводила пальцами по его груди, и он позволял им это, он принимал это, он наслаждался этим.
Шаг от двери — сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но в голове прояснялось. Это не измена, не блуд. Это обыденность. Он — сенатор, господин, и рабыни — его вещи. Вещи, созданные для удовольствия, для утехи, для того, чтобы он мог забыть о сенатских заботах и просто быть мужчиной. Нормально. Правильно. По-римски. Смотрела на свои руки и понимала, что это просто часть его жизни, часть мира, в котором живу, мира, где рабы — это не люди, а предметы, которые можно использовать, как чашу для вина или ложе для сна.
Спальня матери. Дверь приоткрылась — она лежала обнажённая, её тело было расслаблено, дыхание ровное, и рядом с ней он. Её раб из Египта. Высокий, стройный, с кожей цвета полированного дерева и огромными тёмными глазами, смотрящими на неё с обожанием. Он лежал на боку, рука на её талии, пальцы гладили кожу, медленно, нежно, как будто она была не матроной, а богиней. Она улыбалась во сне — сладко, расслабленно, как девушка, влюблённая в первый раз. Видела, как его дыхание касалось её шеи, как он прижимался к ней, как их тела сплетались в темноте, и чувствовала, как внутри меня поднималось что-то новое — не шок, не отвращение, а понимание. Она тоже жила своей жизнью, своей тайной, своей свободой. И эта жизнь — не с отцом, а с рабом. И это не измена. Это обыденность.
Дверь закрылась. Комната, постель, потолок. Мысли текли — о Ливии, о подругах, о рабах, о том, что видела. Мир оказался не таким, каким его видела раньше. Свободные мужчины и женщины спали с рабами. Рабы — не люди, вещи, инструменты для удовольствия. Использовать их — не грех, а традиция, власть, право по рождению. Вспоминала прикосновения галла, Филиппа, Эвтиха — их вкус на языке, их тепло на коже, их пульсацию в теле. И вдруг понимание: не одна. Вся семья, весь Рим, вся империя построена на этом лицемерии — можно делать всё, что хочешь, с теми, кто принадлежит тебе по праву. И это не стыдно. Это свобода. Это то, что начинала понимать, то, что начинала принимать, то, что начинала хотеть.
Глаза закрылись, улыбка в темноте. Суббота, Ливия, следующий раз. Когда она придёт за мной, буду готова. Смотреть на мир открытыми глазами. Брать то, что принадлежит мне по праву. Быть госпожой. Считала дни — шесть, пять, четыре, три, два, один, — и с каждым днём чувствовала, как внутри меня росло что-то новое, что-то, что не могло быть остановлено. Ждала и знала, что это ожидание стоило того.
⁂
Ливия пришла за мной, когда солнце уже опустилось за крыши Рима, оставляя на небе багровые полосы, похожие на разлитое вино. Ждала её у входа, прислонившись к колонне, и, когда увидела её в вечернем сумраке, почувствовала, как внутри меня разливается тёплая волна облегчения и радости. Сжимала в руках край своей туники, чувствуя, как сердце колотилось где-то в горле, и в то же время улыбалась — широко, свободно, как не улыбалась никогда раньше.
— Ты готова? — спросила она, подходя ближе, и в её голосе звучала улыбка. Она была одета в длинную тунику цвета слоновой кости, с золотой каймой, которая подчёркивала её фигуру, и на её запястьях звенели тонкие браслеты. Её волосы были уложены в сложную причёску, открывающую шею, и от неё пахло розами и миртом.
Жизнь секретутки