и сразу гасла, оставляя только пустоту. Передо мной была просто женщина. Голая, мокрая, растраханная. И трое парней, которые использовали её по очереди и одновременно.
Провал.
Следующая картинка была ещё резче. Её поставили на четвереньки снова. Высокий лёг под неё, она опустилась на него. Серёга вошёл сзади. Длинноволосый сел спереди и снова заставил взять в рот. Теперь её трахали сразу трое. Тело ходило ходуном. Стоны вырывались глухие, рваные, почти животные. Иногда она пыталась что-то сказать, но рот был занят, и получались только сдавленные звуки.
Кто-то из них хлопнул её по заднице. Громко, сильно. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась назад, навстречу.
Я почувствовал, как у меня самого встаёт. Мерзко, против воли. Тело предавало отдельно от головы. Я сжал подлокотники кресла так, что пальцы заныли. Хотелось одновременно кончить и блевануть. Или просто исчезнуть.
Провал.
Когда зрение вернулось в последний раз, она уже лежала на спине, совсем размазанная. Ноги широко разведены, одна рука между ног, медленно двигается. Парни стояли вокруг, дрочили, глядя на неё. Серёга кончил первым — прямо на живот и грудь. Потом высокий. Она только выгибалась и тихо стонала, размазывая сперму пальцами.
Длинноволосый кончил ей на лицо. Она не отвернулась. Просто закрыла глаза и приняла.
Потом наступила тишина. Только тяжёлое дыхание и далёкий лай собаки за соседним забором.
Я сидел в кресле и не мог пошевелиться. Всё внутри было выжжено. Осталась только тупая, тяжёлая пустота и ощущение, что я только что умер — только тело почему-то всё ещё здесь, во дворе, среди запаха секса, шашлыка и дешёвого вина.
Мать медленно села. Вытерла лицо краем скатерти. Потом подняла глаза и посмотрела прямо на меня.
В этом взгляде уже не было ничего. Ни стыда. Ни вопроса. Ни оправдания.
Просто усталость. И полное принятие того, что произошло.
Она отвела взгляд первой. Медленно поднялась, нашла своё платье, натянула его прямо на липкое тело. Руки у неё еле заметно дрожали. Парни уже натягивали шорты, закуривали, переговаривались коротко и хрипло. Никто не смотрел на меня. Я словно перестал существовать.
Я не помню, как встал. Просто в какой-то момент ноги сами понесли к калитке. Никто меня не остановил. Серёга что-то крикнул вслед — вроде «до связи, Диман», — но я уже не разобрал. Калитка хлопнула за спиной. Пыльная грунтовка ударила жарким воздухом и тишиной.
Я шёл медленно. Ноги путались. Голова раскалывалась с каждым шагом. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени лежали поперек дороги. Из какого-то двора играла тихая музыка. Всё было обычным. И от этого обычного становилось ещё хуже.
Автобус я почти проспал. Сидел, уткнувшись лбом в стекло, и смотрел, как мелькают заборы и гаражи. В голове было пусто. Только гул и тяжёлое, тупое давление где-то за глазами. Иногда всплывали обрывки — её стон, скатерть на траве, сперма на животе. Я моргал, и картинки исчезали, оставляя только тошноту.
Домой добрался уже в сумерках. Квартира встретила тишиной и запахом её духов — тем самым сладковатым, который ещё утром держался в коридоре. Я прошёл на кухню, не включая свет. Открыл кран и долго пил воду прямо из-под него. Потом дошёл до ванной.
Стоял под душем, пока вода не стала ледяной. Тёр кожу мочалкой до красноты, будто можно было смыть не только пот и пыль, но и всё остальное. Когда вышел, в зеркале было чужое лицо — серое, с запавшими глазами и каким-то пустым выражением.
Я лёг прямо в полотенце. Потолок медленно вращался. Тело ныло, голова гудела, во рту стоял мерзкий привкус. Мысли были тяжёлые, тупые, как после сильного удара. Я пытался представить, как теперь будет выглядеть
Исповедь скрытого бабника