дезертиром, который бросает свою беременную женщину одну в чужом городе.
Жизнь в разлуке вошла в свою колею. Я приезжал к ней раз в две-три недели, всякий раз придумывая новые отговорки для мамы. Иногда удавалось вырваться только на одну ночь, и тогда мы не спали совсем, стараясь выжать из каждого мгновения максимум.
Её живот рос, и вместе с ним росло наше отчаяние и наша страсть. Секс становился всё более изобретательным, мы пробовали новые позы, которые были удобны для её изменившейся фигуры, но при этом позволяли глубокое проникновение.
Она любила, когда я, сидя на стуле, принимал её на колени спиной к себе – так её живот ничему не мешал, и я мог ласкать её грудь и клитор, целовать шею, входя в неё снизу.
Однажды, когда ей было уже около шести месяцев, и живот стал большим и тяжёлым, она придумала новую игру. Мы лежали на боку, я сзади, как обычно. Но она попросила меня отодвинуться и самой сесть на меня, но не обычным способом, а развернувшись ко мне лицом. Получилось так, что она сидела на мне верхом, но лицом ко мне, её живот лежал между нами огромным, тёплым шаром. Она двигалась медленно, почти медитативно, её глаза были закрыты, губы шептали что-то. А я мог целовать её плечи, грудь, играть с её сосками, из которых уже иногда выделялись капли молозива. В тот момент я чувствовал не просто возбуждение. Я чувствовал, как граница между нами стирается, как мы становимся одним целым с этим ребёнком между нами.
После этого она заснула у меня на груди, и я долго лежал без движения, боясь её потревожить, слушая, как бьётся её сердце и как иногда под моей ладонью на её животе случаются лёгкие толчки – наш малыш пинался всё увереннее.
Чем ближе был срок родов, тем больше страха примешивалось к нашим встречам. Наташа боялась родов, боялась, что что-то пойдёт не так, боялась остаться один на один с новорождённым.
Ладонь на её животе чувствовала не просто толчки – теперь это были настоящие пинки, чёткие, уверенные, иногда заставляющие её вздрагивать во сне. Я не спал, боясь пропустить хоть один. Боялся и другого – что однажды просто не успею. Что она позвонит среди ночи с одним лишь словом «начинается», а я буду в трёх часах езды, связанный ложью и необходимостью сохранять лицо перед мамой.
На восьмом месяце она перестала просить меня приезжать так часто. Говорила, что ей тяжело, что она хочет просто лежать и копить силы. Но в голосе сквозила неправда. Сквозила та же леденящая тоска, что съедала меня. Мы созванивались по видео каждый вечер. На экране она казалась огромной, величественной, невероятно красивой и бесконечно одинокой.
Живот был уже большим, низко опущенным, грудь – тяжёлой и полной. Иногда во время разговора она вдруг замирала, хваталась за бок, и её лицо искажалось гримасой то ли боли, то ли изумления.
– Опять пинает? – спрашивал я.
– Не пинает. Бьёт в ребро. Как будто хочет проломиться наружу прямо отсюда, – она пыталась шутить, но в глазах читалась усталость. Физическая и моральная.
Я приезжал раз в месяц, уже не скрывая от мамы «дружбы» с тётей – говорил, что помогаю ей с обустройством, что ей тяжело одной в новом городе. Мама качала головой, но не возражала. Может, чувствовала ложь, но боялась копнуть глубже.
Последняя моя поездка перед родами случилась за две недели до предполагаемого срока. Квартира была уже обжита. Появились шторы, картинки на стенах, детский уголок с собранной кроваткой и пеленальным столиком. Всё было готово. Кроме нас.
Ты правда этого хочешь?