трудовая книжка, зарплата, налоги, оплачиваемый отпуск, которым она ни разу не воспользовалась. Иногда она и вправду играла эту роль: надевала чёрное платье в пол, шляпу, очки - Ингу, - принимала в приёмной посетителей Хозяина, предлагала кофе, называла время и смотрела, как мужчины, ожидая вызова, смотрят на её руки. Но это бывало два-три раза в неделю. В остальное время она жила - без косметики, без одежды и без шляпы. Быт вели двенадцать человек из агентства, которое не задавало вопросов; Ингалит знала их по именам и ни разу не видела, как они уходят.
* * *
Над столом в кабинете опять появилась пробковая доска.
Снимков на ней не было. Была таблица с тремя колонками: «корова», «пони», «свинья». Заполнена была только первая.
— Три? - спросила Ингалит.
— По очереди, - сказал Хозяин. - Каждый проект длится месяцы. Я не люблю делать два дела сразу.
Корова пришла в мае. Её звали Мария, с детства - Мрусей, и имени менять не стали: Хозяин сказал, что оно уже сделано. Ей было двадцать шесть, она работала медсестрой в районной поликлинике, и у неё были широкие плечи, тяжёлая грудь, русая коса и неспешные глаза. Чего она хочет, она объяснила в кабинете, глядя в пол, одним предложением: «Чтобы за меня решали, когда есть и когда спать, и чтобы ничего не нужно было доказывать». Она хотела быть коровой потому, что корова ни в чём не виновата.
Хозяин занялся ею сам и закрыл западное крыло на ключ: у каждой стройки должен быть один прораб. Ингалит в эти месяцы туда не заходила. Она слышала. По ночам из-за двери доносилось мычание - сначала робкое, со смущёнными паузами, потом уверенное, потом ровное, как дыхание; и она, лёжа в темноте, научилась различать интонации: вот эта значит «ещё», а эта - «спасибо».
Что делали в западном крыле, она узнавала по следам. Гормоны: через два месяца у Мруси пошло молоко. Хирург возвращался из крыла с лицом мастера, довольного работой: грудь, и без того тяжёлую, увеличили вдвое, и Мруся не могла теперь встать без опоры. В носовую перегородку вдели тонкое серебряное кольцо; в ухо - жёлтую бирку с номером. Номер был первый.
Один раз она увидела сама. Дверь в крыло стояла неплотно, и в щели была Мруся - на четвереньках, на мягких наколенниках, со спиной, вытянутой в одну линию от затылка до хвоста. Хвост, густой, из настоящего конского волоса, смещал центр тяжести назад, и Мруся училась нести себя на мышцах; бёдра у неё дрожали мелкой стыдной дрожью, которую Ингалит помнила по себе. Хозяин стоял рядом. Он положил ладонь Мрусе на крестец и надавил - на выдохе.
Бёдра Ингалит качнулись вперёд - на сантиметр, на полсантиметра, - и что она смотрит, она поняла, когда они уже вернулись. От двери она отошла так тихо, как умела на копытах.
К июлю молоко шло ровно, а Мруся перестала спрашивать, что дальше: она знала. Хозяин заходил в западное крыло всё реже. Однажды утром в дверях висел ключ.
Грязную работу делал штат. Корова должна была быть накормлена по часам, подоена в шесть, в полдень и в девять и выгуляна на лугу за домом дважды в день, и Ингалит следила, чтобы ничего не пропускалось, - с часами в руке, как проводник на перроне. Но было и то, чего штат не умел. Когда Мрусю доили, она смотрела на Ингалит: широко, неспешно, без мнения, - и Ингалит стояла рядом и смотрела в ответ, потому что дойка - минута, когда любому существу нужно, чтобы на него смотрели. Однажды Ингалит
Согласие быть секс-вайф