сухой женщиной с седым хвостом и скучным голосом. Она привезла машинку и два чемодана флаконов, разложила всё на стерильной простыне и сказала, не глядя на Ингу: «Красное не любит, когда дёргаются». Красное набивали сплошным слоем, сантиметр за сантиметром, сеанс за сеансом, как красят забор, доска за доской: сначала левая рука, потом правая. Хозяин приходил на сеансы с книгой, садился в кресло в ногах стола и раскрывал её где-то посередине.
Первые четыре сеанса боль оставалась фактом. Горячая нить, которую протягивали сквозь кожу вдоль предплечья, тонкий злой звук, похожий на комариный, и счёт: двадцать, двадцать один, двадцать два. Инга считала, чтобы боль оставалась снаружи, сбоку, чем-то, что происходит с рукой, а не с ней. Рука шла от бледной к розовой, от розовой к красной, под вечер к багровой - а за ночь остывала до цвета, которого у живой кожи не бывает: матового, густого, как киноварь. Это было терпимо. Это было даже скучно: по шелесту страниц она научилась угадывать, длинную ли главу он читает.
На пятом сеансе мастерица перешла на спину, и спина оказалась другим делом. Спина была обучена: прежними верхами, а в последние месяцы им. Она помнила, что у боли на ней бывает продолжение.
Первый час Инга считала. Нить шла вдоль позвоночника, сворачивала под лопатку, возвращалась; она держалась за счёт, как за поручень: сорок, сорок один. Во второй час боль перестала быть линией и стала поверхностью: вся спина горела ровным плотным жаром, как после ожога, и отдельных уколов в этом жаре не осталось.
Потом она перестала считать. Она не заметила когда. Заметила только, что давно не слышит машинки: звук ушёл куда-то под воду. Боль была на месте, Инга знала, что она на месте, как знаешь, что в соседней комнате гудит холодильник, но боль больше не была болью. Чем она стала, Инга не понимала. Слов для этого не находилось. Тело обходилось без слов.
Первыми поняли бёдра. Они подались вперёд - на сантиметр, на полсантиметра - навстречу простыне, вернулись и подались ещё раз, и она, не понимая, что делает, позволила им, а когда поняла, было поздно. Стыд ударил в лицо. Мастерица ничего не сказала. Её свободная рука легла Инге на бедро и придержала - буднично, как придерживают работу, - и игла пошла дальше.
Шелест страниц прекратился.
Хозяин встал и подошёл. Не сказал ни слова. Ладонь легла ей на крестец, тяжёлая и тёплая, и надавила - на выдохе; отпустила; надавила ещё раз. Бёдра поняли быстрее, чем она.
И всё, что было ею - спина под иглой, бёдра под его ладонью, рот, в котором стоял вкус железа, дыхание, которое она больше не держала в руках, - сошлось в один горячий, тугой, непрерывный ток, идущий снизу вверх и сверху вниз одновременно, и Инга пыталась сказать себе, что это боль, потому что это была боль, и это была не боль, и разница между одним и другим, так ясно проведённая через всю её жизнь, стёрлась.
Её накрыло. Тихо, без крика: кричать было нечем, воздух ушёл. Она не помнила, как это закончилось. Помнила, что когда мастерица выключила машинку, простыня под бёдрами была мокрой, на крестце лежала ладонь, тёплая и неподвижная, а спина горела так, что воздух в комнате казался льдом.
— Хорошо, - тихо сказал Хозяин.
Инга не поняла, про что: про спину или про то, что с ней случилось.
Ноги удлиняли четыре месяца.
Хирург, лысый и вежливый, объяснил на муляже, как это делается: кость рассекают, на обе половины ставят кольца, кольца соединяют стержнями, и в щели между половинами нарастает новая кость -
Учеба после школы