женщина, которая сорок лет назад научилась это делать и с тех пор не разучилась. Она выпускала его изо рта почти целиком и снова насаживалась губами до самого корня, одной рукой перекатывала в пальцах его яйца, другой, не стыдясь, ласкала себя между ног и смотрела снизу вверх смеющимися глазами. Он сидел, вцепившись в продавленный диван, слышал, как хлюпает у неё между пальцев, и думал — ничего не мог с собой поделать, — стояла ли она так же на коленях на кухне у Павла. Так же ли брала у него. Так же ли смеялись у неё глаза. От этой мысли член стал таким твёрдым, что ему сделалось больно.
— Хватит, — сказал он и сам не узнал своего голоса. — Вставай.
Она поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Не давая ей опомниться, он развернул её за плечи, толкнул к сундуку с облачениями. Она упала грудью на сложенный платок, на свою кофту, на парчовую фелонь, которую он не успел убрать, сама бесстыдно выставила зад и оглянулась через плечо с той же насмешкой. Он раздвинул ей ягодицы — она была мокрая до самых ляжек, блестящая, готовая — и вошёл одним толчком, до конца, так резко, что она вскрикнула, вцепилась в край сундука и прошипела через плечо:
— Тише ты, бешеный… Михалыч услышит.
— Пусть слышит, — сказал он и начал её ебать — сильно, грубо, со шлепками, так, как не брал её никогда, держа за бёдра и натягивая на себя. Сундук скрипел и ходил ходуном, её груди тёрлись о парчу. Сначала она шипела, чтобы тише, потом перестала и начала стонать низко, грудью, сквозь зубы, потом в голос, подаваясь ему навстречу. Сквозь стоны она выговаривала то, что он слышал от неё только в первые месяцы, когда она ещё не стеснялась:
— Да… да, вот так… еби меня, Андрюша, как следует… а то всё как с иконой, всё по головке гладишь… давай, сильнее… вот… ох, господи, прости, вот так…
От этого «господи, прости», сказанного ею голой, раком, на сундуке с облачениями, у него потемнело в глазах. Он схватил её за тяжёлые крашеные пряди, потянул на себя, так что она выгнулась, запрокинув голову, и вбивался в неё, слыша, как шлёпает его живот по её заду, как она уже не стонет, а воет. Думал он не о ней, а о Павле, о его больших рабочих руках на этих бёдрах. О том, что так же она, наверное, выла и на той кухне, при спящих внуках за стенкой. Чем больше он об этом думал, тем сильнее брал её, словно мог вытрясти из неё ту ночь, как вытряхивают из сундука моль. Он сунул руку ей под живот, нашёл пальцами клитор, набухший, скользкий, начал тереть, грубо, быстро. Она коротко вскрикнула и, чтобы не закричать во весь голос, впилась зубами в рукав собственной кофты. Кончила она судорожно, долго, толчками, с мычанием в шерстяной рукав; ноги у неё подогнулись, и он держал её за бёдра, чтобы не упала.
— Погоди, — выдохнула она, когда смогла говорить. — Погоди… сядь. Сядь, я сама.
Он сел на диван, тяжело дыша. Она, пошатываясь, подошла и села на него сверху, лицом к нему, расставив полные колени по обе стороны от его бёдер, сама направила его в себя рукой и опустилась до конца. Замерла. Посмотрела в упор, близко, глаза в глаза. Он не выдержал этого взгляда первым и опустил глаза на её груди, а она засмеялась.
— Чего глаза прячешь? — спросила она тихо, начиная двигаться кругами, как
Карьерные наблюдатели