Утром Олег за завтраком разливал всем чай, громко шутил про свой возраст, целовал Катю в макушку и ни разу не посмотрел на Марину иначе, чем всегда. Мужики уехали рано, до того как она спустилась. Она уехала первым автобусом, сославшись на Васькину температуру, и всю дорогу сидела у окна, сжимая на коленях сумку. Между ног у неё ещё ныло, и это нытьё было единственным, что она не могла заставить себя ненавидеть.
Встретил её Паша, на автостанции, с Васькой на плечах — тихий, непривычно ласковый, почти виноватый, и вечером сам мыл посуду. А мама, которая обещала посидеть с детьми до вечера, засобиралась к себе ещё до обеда, торопливо, не допив чай, даже не спросив, как там Катька, как прошёл юбилей. Марина решила, что мама опять поругалась с Пашей из-за ерунды, и не стала думать: думать ей было страшно о другом. Она стояла под душем почти час, тёрла себя мочалкой до красноты. Ночью, когда Паша уснул, отвернувшись к стене, она лежала с открытыми глазами, вспоминала, а рука её сама, против воли, ползла под одеялом вниз. Она кусала подушку, чтобы не застонать, и ненавидела себя так, как не ненавидела никого на свете.
Когда она замолчала, в храме стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампаде перед Николаем Угодником. Отец Андрей долго не поднимал головы. Лицо у него, когда поднял, было усталое, очень спокойное, а спросил он негромко, без укора, как врач, уточняющий анамнез:
— И часто у тебя так, Марина?
Она покраснела вся, разом, от шеи до корней волос под платком, как не краснела, даже рассказывая про баню, и опустила глаза на солнечную полосу у своих ног.
— До свадьбы — да, — сказала она едва слышно. — В училище, в Вологде… Я была такая. Всякая была. А потом Пашу встретила и решила: всё, хватит, я теперь другая. Пятнадцать лет была другая, честно, батюшка, ни разу, ни с кем, даже в мыслях почти. После свадьбы — первый раз. — Она судорожно вздохнула и подняла на него глаза. — Мне стыдно. Мне так стыдно, что я Пашке в глаза смотреть не могу, я свет выключаю, когда он ко мне в постели… Но страшнее другое. Мне не хочется это забыть. Я каждую ночь это вспоминаю, и мне не хочется забыть. Вот за это я себя простить не могу.
Она помолчала и вдруг сказала то, чего, видно, сама от себя не ждала, торопливо, пока хватало смелости:
— Бабушка, папина мама, когда я в училище уезжала, взяла меня за руку и сказала: «Смотри, Маринка, не будь как мать в молодости». Зло так сказала, я даже обиделась за маму, она же у нас строгая, правильная, всю жизнь в одном платке. Я так и не спросила, что бабушка имела в виду, а теперь думаю об этом каждый день. Может, это в крови сидит, батюшка? Я пятнадцать лет просто держала дверь на щеколде, а за дверью всё это время была я сама, настоящая, и ждала, когда я пьяная забуду закрыть.
Он помолчал. Под привычным спокойствием в нём ещё стояла неловкость, жаркая, стыдная, мальчишеская. Марина её видела, он это знал и не стал прятать: прятать сейчас было бы нечестно. Он слышал здесь сотни измен, но редко кто говорил ему не «простите», а «мне не хочется забыть». Слова он подбирал долго, и она видела, что подбирает честно, не из книги.
— Ты не пропащая, — сказал он наконец. — И забыть по приказу никто не может, а
Попытка ?2