Они дошли до дверей спальни. Лириэль помогла снять платье, расшнуровала корсет, подала лёгкий халат - движения привычные, отточенные годами.
— Вы будете звать кого-то сегодня? - спросила она без тени осуждения или любопытства.
Изольда почувствовала знакомый жар.
— Да. Каэля.
Лириэль кивнула - просто факт, принятый к сведению.
— Распоряжусь. И вот что, госпожа: сила держится на знании. Законы, история, слабые места. Уроки каждый вечер, после приёмов. Если позволите.
— Ты уже даёшь мне уроки, Лириэль. Продолжай.
Старшая фрейлина чуть склонила голову и вышла.
* * *
Каэль вошёл через полчаса. Остановился у двери в рубашке с открытым воротом и не сделал больше ни шага, пока Изольда не подняла на него глаза.
— Я могу уйти. Если сегодня вам нужна тишина.
Она лежала поверх покрывала, всё ещё в халате, и тело гудело после бала. На коже жило чужое: долгая рука лорда Корвина на талии, шёпот в тени колонны, холод, который Лириэль потом сняла одним прикосновением к локтю. Она не хотела брать. Она хотела, чтобы кто-то коснулся её там, где её только что пытались присвоить непрошеным предложением, - и не знала, как об этом попросить.
— На балу ты даже не подошёл.
— Не положено без вызова. - Он пожал плечами и улыбнулся одним углом рта. - Я смотрел издали. Вы танцевали так, будто у вас на каблуках гири.
— Это была моя спина.
— Я так и понял. - Улыбка пропала. - Мне уйти?
— Останься.
Каэль кивнул. Подошёл - и сразу ошибся: потянулся откинуть прядь с её шеи, туда, где ещё стояло дыхание Корвина, и она вся подобралась, как от удара. Он отдёрнул руку. Замер. Лицо у него стало растерянным, непривычным, почти мальчишеским.
— Не там?
— Не там.
— Тогда где? - спросил он без всякой выучки, как спрашивают у человека, не у королевы.
Она не знала. Это было новостью: оказывается, можно не знать, где тебя хотят коснуться, и нуждаться именно в этом вопросе. Каэль не торопился. Сел на пол у изножья кровати, спиной к ней, и принялся расшнуровывать сапоги - так медленно, что это стало похоже на разговор: вот время, вот пауза, торопиться некуда. Изольда смотрела на его затылок, на аккуратный хвост, на то, как под рубашкой двигаются лопатки, и слушала собственное дыхание, которое постепенно становилось глубже. Она могла приказать, и знала, что он повернётся. Она могла разжать любую из его рук одним движением, - и именно поэтому не хотела проверять.
Она протянула ногу и коснулась кончиками пальцев его спины - босая, осторожно, как касаются воды, проверяя температуру. Он замер. Не обернулся.
— Госпожа?
— Это не приказ.
— Я понял.
По тому, как опустились его плечи, она поняла, что он ждал этого весь вечер.
Он повернулся и взял её ступню в ладони, и от этого простого жеста, внимательного и неторопливого, что-то внутри неё, всё это время стоявшее по стойке «смирно», начало медленно сползать. Его пальцы были шершавыми от поводьев и очень горячими. Халат, прохладный и скользкий, ушёл с плеч с едва слышным шорохом. Ладонь Каэля легла ей на талию - туда, где ещё помнилась рука Корвина, - и лежала там, не двигаясь, пока память не стала тоньше, чем ткань. Ночной ветер шевелил в саду листья; шары света приглушились до янтарного мерцания, откликнувшись на мысль, которую она не успела облечь в слово. Он раздевался так же неспешно, как расшнуровывал сапоги, не отводя от неё взгляда, и ей казалось, что с каждой снятой вещью с неё самой уходит слой этого дня: бал, чужие руки, слова. Остались кожа
Cука