— Лириэль. - Она смотрела в зеркало, не оборачиваясь. - Что такое Обряд?
Руки исчезли. Лириэль подала халат, подождала, пока Изольда в него войдёт, и села на край кровати - так, как не садилась никогда: на самый край, как гостья.
— Это то, ради чего существуют королевы, - сказала она наконец. - Храм зовёт это Таинством, и я не вправе... - Она оборвала себя. - Телу тяжело. Вы не умрёте. Это скажу.
— А кроме «не умру»?
— Остальное - после, не до. - В серых глазах не было ни увёртки, ни лжи, только усталость. - Знаю, как это звучит. Молчу не потому, что мне всё равно.
Изольда хотела спросить ещё. Но тело уже знало ответ - не слова, а их температуру: пальцы леденели, и во рту стоял вкус холодного камня. Настаивать значило услышать то, что тело знало, а она пока нет.
— Не уходи, - сказала она. И, помолчав: - Пожалуйста.
— Я не уйду.
Лириэль взяла со столика гребень и села позади неё. Она расчёсывала медленно, от корней до кончиков, как будто в мире не существовало следующего утра. Изольда закрыла глаза. Где-то на втором десятке движений дыхание стало ровнее. Где-то на пятом она поняла, что в комнате остались только этот звук и тяжесть пальцев у виска.
Она не заметила, когда начала напевать: мелодия без слов, детская, незнакомая - та самая, что оборвалась когда-то на середине такта перед зеркалом. Пальцы Лириэль замерли в её волосах.
— Откуда вы знаете эту песню, госпожа?
— Не знаю. - Изольда открыла глаза. - Тело знает.
Лириэль долго молчала.
— Её поют в храмовых яслях, - сказала она наконец, очень тихо. - Над теми, кого готовят.
Она не стала продолжать. Гребень снова пошёл от корней к кончикам, медленнее прежнего. Изольда лежала с открытыми глазами и слушала, как в ней самой затихает чужая колыбельная.
Она проснулась на рассвете, не помня, как уснула. Лириэль сидела в кресле у кровати, прямая и серая, как будто не двигалась всю ночь. Гребень лежал у неё на коленях.
— Пора, госпожа.
Лириэль проводила её до дверей купальни и осталась снаружи: туда пускали только храмовых женщин. Их было шесть - в белом, босые, безмолвные, с одинаковыми лицами людей, которые много лет подряд делают одну и ту же работу. С её пальца сняли кольцо с тёмным камнем - единственную вещь в этом дворце, которую она не выбирала сама и уже считала своей, - и положили на серебряный поднос; палец без кольца казался голым. Её омыли водой, пахнущей полынью и железом, растёрли кожу маслом до тёмного блеска, расчесали волосы и ни разу не встретились с ней глазами. Одна из женщин тихо пела, и Изольда узнала мелодию раньше, чем поняла, что узнаёт: ту самую, что оборвалась у неё в первое утро. Теперь у песни были слова - на языке, которого она не знала и всё же понимала: так поют над тем, что готовят, а не над тем, кого любят.
Она стояла, дрожа, хотя вода была горячей, и чувствовала, как с каждой минутой перестаёт быть человеком в комнате и становится предметом, над которым совершается процедура. Тело блестело, как отполированный камень. Когда ей подали платье, она не сразу поняла, что это платье: тонкая грубая ткань, которая тёрлась о кожу, как мешковина.
* * *
Процессия двигалась медленно, и каждый шаг гулко отдавался от каменных плит. Золотой обруч давил на виски. Платье, надетое прямо на голое тело, было грубым и колючим, пропитанным маслянистым ароматом, от которого слегка кружилась голова. Придворные
Как трахали мою Лейлу в харькове