рождается». Она говорила как всегда, без нажима, но на слове «не рождается» чуть задержала палец на сером пятне.
К карте прилагались хроники, постановления, списки владений. Изольда листала их и на сорок седьмой странице обнаружила, что лист кончается рваным краем: четыре страницы вырваны, а следующая начиналась с обрывка слова - «...ряд».
— Здесь не хватает страниц.
— Да, - сказала Лириэль, не поднимая глаз. - Хроника сохранилась не полностью.
Ложь была такой аккуратной, что на секунду Изольда почти поверила. Потом заметила, как Лириэль убрала руку со свитка, чтобы не было видно, как та дрожит. Изольда ничего не сказала.
Каждый вечер, когда за окном темнело, в храмовой части дворца звонил колокол: один раз, низко и протяжно. И каждый вечер её руки под одеялом становились ледяными. Она сама не заметила, когда начала считать удары.
На седьмой день она попробовала уйти. Не бежать - просто выйти: сказала Лириэль, что хочет подышать воздухом за городом, велела подать лошадь и дошла до восточных ворот. Гвардейцы в тёмно-зелёном расступились на шаг, чтобы пропустить её, потом на шаг сомкнулись.
— Королеве не положено покидать дворец до Обряда, Ваше Величество, - сказал старший. Он говорил почтительно, глядя куда-то над её плечом. - Это не запрет. Это обычай.
— И что будет, если я выйду?
Он помолчал.
— Я пойду следом, Ваше Величество. И остальные. Мы будем идти на шаг позади.
Она посмотрела на его лицо - молодое, ничем не примечательное, без злобы - и поняла, что это и есть самое страшное: никто не собирался её ломать. Они просто стояли на том месте, где стояли всегда. Она вернулась в покои пешком. Из окна второго этажа за ней наблюдал Эдрик; он не сказал ни слова, и это был самый красноречивый из его докладов.
На девятую ночь она спросила его сама.
— Что такое Обряд, Каэль?
Он лежал рядом, не касаясь, глядя в потолок, и она увидела, как под тонкой кожей виска у него дёрнулась жилка.
— Я знаю о нём... - Он запнулся и начал заново. - Столько, чтобы бояться за вас. И недостаточно, чтобы помочь. Те, кто знает больше, не говорят. Это не злость, госпожа. Это такая же цепь, как у вас, только короче.
— Ты мог бы сказать мне хоть что-нибудь.
— Могу. - Он повернул голову. - Что бы ни случилось, я буду ждать. Это единственное, что я знаю наверняка.
Больше она не спрашивала. Он обнял её, не требуя ничего взамен, и они лежали так до рассвета; она слушала его дыхание, как слушают шаги на лестнице: считая, сколько осталось до двери.
За три ночи до Обряда Каэль перестал приходить: храм велел оставить королеву одну. Это был единственный храмовый обычай, который Изольда сочла разумным, - пока не задумалась, зачем он нужен.
В последний вечер Лириэль пришла раньше обычного и не принесла свитков. Вместо них из рукава появилась завёрнутая в бумажку сливовая пастилка.
— От тошноты, - сказала она, протягивая. - И от мыслей. - Сама она развернула вторую и сунула за щёку с таким видом, будто нарушала устав. Это был единственный раз, когда Изольда видела, как фрейлина ест что-либо сладкое.
Она расшнуровывала корсет медленнее, чем требовалось. Изольда смотрела на неё в зеркало: за собственным плечом - сосредоточенное, бесстрастное лицо, в серых глазах ничего, кроме внимания. Сухие лёгкие ладони шли вдоль шнуровки сверху вниз, и там, где они касались сквозь ткань, оставалось тепло. Они стояли ближе, чем позволял этикет, и обе делали вид, что не замечают этого. Когда корсет упал, Лириэль на секунду задержала руки на её талии. Изольда почувствовала, как та
Тундра