понесли. Металл обжёг лопатки холодом. Ремни затянули на запястьях, на лодыжках, поперёк тела; пряжки щёлкали коротко и сухо, как замок шкатулки, и она проверила каждый ремень - ни один не поддался ни на волос. И тогда она заметила то, от чего холод внутри стал глубже холода кресла: ни одной пряжке не пришлось менять положение. Ремни пришлись ей по мерке. Её измеряли - давно, быть может, пока она спала, быть может, при каждом утреннем осмотре. А дальше по ремням шли другие отверстия, ряд за рядом, давно и аккуратно пробитые, - больше, чем ей требовалось сейчас. Кресло ждало не только её сегодняшнее тело.
Эдрик подошёл ближе.
— Дышите, Ваше Величество. Тело должно быть готово.
Эдрик начал читать. Не молитву, не заклинание - список. На древнем языке, ровно, как зачитывают опись, и она, не понимая слов, понимала, что это имена: женщин, лежавших в этом кресле до неё, одно за другим, длинной вереницей. Он читал долго. Последним было её собственное имя.
Дальнейшее она потом не смогла бы рассказать по порядку. Не потому что не помнила, а потому что порядок исчез. Остались фрагменты: холод металла и жар зелья в венах, которые не совпадали; низкий гул, который она ощутила не ушами, а костями; собственное «нет», прозвучавшее так далеко, как голос диктора в соседней комнате.
И тогда она ушла.
Не телом: тело осталось под лампами, в ремнях. Она ушла вверх, к белому потолку, и оттуда увидела женщину в кресле: огромную, бледную, совершенно беспомощную. Ту самую картину, которую в ночь согласия показала ей Королева: Клэр, свернувшаяся на смятых простынях. Только тогда беспомощность была маленькой, а теперь стала большой.
«Классическая диссоциация, - сказал рядом тихий профессиональный голос. - Это защита. Это нормально». Он говорил совершенно спокойно. Он был одним из трёх. Один голос был наверху, у потолка. Другой - внизу, в кресле, где его никто не спрашивал. Третий считал, потому что считать было единственным, что оставалось: ламп двенадцать; ремней шесть; вдохов - она сбилась на втором десятке, и дальше их считали за неё.
Тело отвечало на то, что с ним делали. Это было хуже боли. Боль можно ненавидеть чисто.
Оно отвечало не на то, что с ним делали, - на жар зелья, на гул, на ремень под рёбрами, который сжимал на каждом вдохе так, как сжимают то, что хотят удержать. Узнавание - другого слова она не нашла - оказалось быстрее мысли и прошло по ней, как стыд: сначала ожог, потом понимание, что ожог её собственный.
Гул нарастал. Сквозь него она различила два слоя, как ноты в аккорде: ровный гул механизма - и спрятанный за ним, как эхо в эхе, другой звук. Его узнало не это тело - оно никогда не лежало в реанимации, - а она сама, Клэр. Мерный писк монитора. Свист аппарата, дышавшего вместо неё, когда её собирали по частям. Тогда этот звук означал «жива». Сейчас он, кажется, произносил то же самое слово, вывернутое наизнанку, и на секунду она не могла бы сказать, под каким потолком лежит: под больничным или под этим, тоже белым, тоже безжалостно ровным.
Из самой глубины, где уже нечего было прятать, всплыли чужие слова: «Я постараюсь быть бережной».
Понимание пришло без звука - ясное, как свет этих ламп. Она знала. Та, чей голос шептал о свободе и о том, как трудно дышать в собственной короне, знала, что будет в этой комнате. И выбрала не быть в ней.
две ночи в КПЗ изменили мою жизнь.