вдоль стен вжимались в камень, пропуская её так, как пропускают то, что не может остановиться. Коридор сужался, воздух густел, голоса свиты стихали: их гасили заранее, готовя к тишине впереди.
У колонны в конце галереи она увидела Каэля. Его не должно было здесь быть: слуг не допускали. Но он стоял среди придворных у стены, бледный до серости, с руками, спрятанными за спиной, и, когда процессия поравнялась с ним, поклонился - на полсекунды позже остальных. Эта задержка весила больше всего придворного этикета. Он знал. Он знал давно: «после него вы станете полной». Она прошла мимо, и тело вспомнило его руки так остро, что она едва не споткнулась.
Они свернули налево. В храмовую галерею.
Ноги остановились, как и тогда. Но на этот раз никто не повернул её направо. Ладонь гвардейца легла между лопаток - не толкая, лишь обозначая, куда идти, - и этого оказалось достаточно: тело сделало шаг, потом другой. Двустворчатые двери из тёмного дерева с литыми серебряными петлями распахнулись бесшумно. Лириэль остановилась у порога, на каменной линии, за которую свиту не пускали. Изольда обернулась. Лицо Лириэль было совершенно спокойным, а пальцы, сжимавшие медальон, побелели.
Оттуда пахнуло холодом - не сквозняком, а чем-то стерильным, лабораторным, пробирающим до костей ещё на пороге.
Зал встретил её светом. Высокие белые стены без единого украшения. Низкие лампы, безжалостные, хирургически ровные. Металл, отполированный до зеркального блеска. Ни гобеленов, ни ковров - только воздух, пахнущий озоном и чем-то сладковато-медицинским.
По центру стояло кресло.
Широкое, с кожаными ремнями и металлическими дугами, оно было создано не для власти, а для подчинения. Изольда почувствовала, как ноги сами замедляют шаг: тело поняло раньше разума, для чего оно существует.
— Что это? - Голос вышел хриплым, тише, чем она хотела.
К ней подошла верховная жрица Оринна - женщина с серебряными волосами и лицом, вырезанным из камня. В руках у неё была неглубокая чаша из чёрного металла. Жидкость в ней светилась тусклым золотом.
— Испей, Ваше Величество. Это часть Обряда.
Металл жёг пальцы. Запах ударил в нос: горький, цветочный, с металлическим привкусом на дне. Она сделала глоток. Густая сладко-горькая жидкость растеклась жаром по горлу, по груди, ниже и осела в костях ровной безостановочной вибрацией. На одну секунду это было приятно - тяжестью в ногах, горячей мутью в голове, - и от самого знания об этой секунде её чуть не стошнило.
Тревога поднялась разом.
— Нет. Я не буду садиться в это.
Церемониймейстер Эдрик стоял рядом, невозмутимый, как часть интерьера.
— Ваше Величество должны.
— Я сказала нет.
Гвардейцы двинулись сразу, будто ждали именно этих слов. Она рванулась - и не смогла: сила, способная согнуть кочергу, вытекала из рук, как вода из разбитого кувшина. Она метнулась к магии, той самой, что слушалась мысли, - и наткнулась на глухую стену. Ничего. Сила была рядом, знакомая, как отсутствующая конечность, но недоступная. Заблокирована. Зелье забрало и её, и мышцы: ноги стали ватными, как после долгой болезни.
На долю секунды перед глазами не было ни зала, ни кресла - только вспышка: лицо матери над больничной койкой, серое, как пепел; голос Мэй за стеной; эссе, так и не сданное, тема которого сейчас не вспоминалась. Профессиональный рефлекс сработал сам: вторжение. Флэшбэк. Диссоциативный эпизод на фоне острого стресса. Название не облегчило ничего.
Его вытеснило другое - то первое утро: слуга у двери, стол на колёсах, ощущение себя великаншей среди мелких фигур. Тогда рост казался властью. Сейчас рост остался прежним, а власть выпала из него, как нож из онемевшей руки.
Её подняли вчетвером - слаженно, как поднимают то, что поднимали много раз, - и
В офисе