третий. А меня тем временем оправдают, и я снова встану на эту должность.
Он говорил ровно, без вызова - просто перечислял механику, как перечисляют расписание.
Изольда смотрела на него, чувствуя под ладонями горячее давление живота. Внутри снова шевельнулось, сильнее: существо откликалось на её гнев собственным беспокойством.
— Хорошо. Тогда ответь. Почему меня схватили и изнасиловали?
Эдрик слегка склонил голову: в этом жесте было подобие извинения, не доходящее, впрочем, до самого извинения.
— Простите, Ваше Величество. Таков обычай. Некоторые королевы пытаются отказаться от короны перед Обрядом. Это понятно. Королева живёт тридцать лет, редко больше. Дворяне с сильным даром живут по три века.
Тошнота поднялась резко, к самому горлу.
— Что со мной происходит? Почему я беременна?
На лице Эдрика впервые мелькнуло неподдельное удивление - быстрое, тут же спрятанное за привычную сдержанность.
— Объясни мне так, будто я из другого мира, - сказала она сквозь зубы. - Подробно. Всё.
Он помолчал несколько секунд, взвешивая, с чего начать, потом заговорил размеренно, без интонаций, как читают давно выученный доклад.
Мир пережил Катастрофу много веков назад, и с тех пор женщины почти не рожают. Простолюдинки бесплодны поголовно. У дворянок с даром плодовита одна из десяти, и вынашивание грозит им смертью. Поэтому храмы взяли дело на себя: забирают новорождённых девочек из знатных семей и растят из них королев - крупнее обычных женщин, с телом, способным вынашивать за один срок десятки жизней. Вы лишь вынашиваете, Ваше Величество. Зародышей готовит храм, из материала домов; вашей крови в них нет. А детей, чьи линии не установились, храм растит сам - для деревень, которые молятся о ребёнке, и для дворца. Их держат на скудном столе и особых травах: дворец, построенный для королев, не должен требовать от слуг больше, чем они могут дать.
— Сколько... - Она сглотнула вязкую слюну. - Сколько я должна выносить?
— На первый срок двадцать, - ответил Эдрик, не повышая голоса. - Все - дети высшего дворянства. Они должны родиться первенцами в своих домах. Это необходимо для сохранения линий.
Двадцать.
Цифра повисла в воздухе, и в ушах зашумело. Живот вдруг стал невыносимо огромным: он давил на диафрагму и отбирал воздух. Она вспомнила ладони Брена, привычные к тяжёлой утвари, и младшего слугу, улыбнувшегося одними губами; подумала о тех, чьи линии не установятся. Мысль была слишком велика для одной головы, и она оставила её лежать.
Эдрик ждал молча, пока она вернёт себе лицо. Потом сказал, не поднимая глаз:
— Мой отец проводил Обряд для двух королев до вас. Он говорил, что к этому нельзя привыкнуть. Он ошибался: привыкают.
— Убирайся, - сказала Изольда. Голос вышел тихим и очень злым.
Он поклонился и вышел. Дверь закрылась беззвучно.
Она осталась одна. Тишина давила плотнее, чем недавний шум в ушах. Под ладонями снова шевельнулось - не одна точка, а несколько, у каждой свой ритм: внутри жило не одно существо, а маленькая независимая толпа. По спине пробежала дрожь - не только отвращения, но и чего-то ещё, пугающего именно тем, что оно не было отвращением. Она не стала выяснять, что это.
Вместо этого она позвала. Внутрь, как тогда, в первую тишину.
«Ты знала».
Тишина.
«Ты знала, что будет в той комнате. Ты знала про ремни, про кресло, про двадцать. Ты выбрала меня потому, что я была дверью, - а в дверь входят и выходят, и никто не спрашивает у двери, больно ли ей».
Тишина не отвечала. Ярость, которой наконец нашёлся адрес, билась о стену, на которую никто не открывал.
«Где ты? Что ты делаешь с моими руками, с моим лицом? Звонишь ли матери, которая не позвонит первой? Открывает ли
Договорились...