Мэй дверь в два часа ночи с кружкой - а за дверью ты, и она ничего не замечает?» Это было страшнее кресла: что в её комнате, в её постели, в её жизни сейчас спит та, что знала.
Она беззвучно зарычала сквозь зубы и осталась сидеть, обхватив живот, - с ненавистью, у которой не было лица, и с ношей, у которой лица ещё не было тоже.
Лириэль пришла через час - без стука, как всегда, неся с собой запах лаванды и травяного отвара. Остановилась у постели, окинула Изольду коротким профессиональным взглядом - уже не женщину, а пациентку - и села рядом, не спрашивая разрешения.
— Мне сказали, что вы вырвали порты сами, - сказала она, беря Изольду за запястье, чтобы осмотреть проколы, и голос на слове «сами» чуть сорвался. - Это было неразумно, госпожа. Но понятно.
— Сколько я была без сознания?
— Одиннадцать дней. - Лириэль не отвела взгляда. - Магия Обряда ускоряет то, на что телу обычно нужны месяцы. Это тяжело для организма, потому вас держали на поддержке. Но так надёжнее для... - она чуть помедлила, - для них.
Изольда высвободила руку.
— Ты знала?
Лириэль ответила сразу, как отвечают на вопрос, которого давно ждали.
— Да.
— Всё? Что в кресле? Что потом? Двадцать?
— Да.
— Каждое утро ты что-то вычёркивала из списка. Что?
Лириэль помолчала. Пальцы её нашли медальон и сжали его.
— Мерки, - сказала она. - Давление. Сроки приёма зелья. Это был список подготовки.
— Ты меня измеряла. Для ремней.
— Да. - Голос не дрогнул. - Я ненавидела это каждое утро.
— И не сказала.
— Клятва храма запрещает говорить о Таинстве до его начала. Нарушившую её лишают места, а вместо неё приходит тот, кто клятвы не нарушит. - Лириэль смотрела прямо. - Я могла сказать вам - и меня заменили бы. Вы бы оказались в том зале всё равно, только с врачом, для которого вы не человек. Я выбрала быть там, где вы проснётесь.
— Это не выбор. Это оправдание.
— Возможно. - Она не отвернулась. - Воду я королеве давала. Правду - нет. Это моя вина, а не ваша, и я буду её носить. Я не прошу меня простить. Я прошу позволить мне остаться.
Изольда смотрела на неё долго. Ей хотелось сказать много. В итоге она сказала самое простое:
— Уйди.
Лириэль поднялась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Я не обещаю не ошибаться, госпожа. Я обещаю быть рядом.
— Это я и слышу. Уйди.
Дверь закрылась без стука.
Три дня Изольда не пускала её в комнату. Приходили жрицы, слуги, молчаливые карлицы с подносами - и она ела, потому что тело требовало, и злилась на тело за это. На второй день за дверью послышался странный звук - сдавленный, короткий, как кашель. Изольда не сразу поняла, что это плач: Лириэль плакала так тихо, что его можно было принять за скрип половицы. Изольда не встала. Но и стражу, чтобы прогнали, не позвала. На четвёртое утро ей стало плохо: первый острый приступ тошноты и боли в пояснице, от которого она не смогла разогнуться. Она лежала на боку, обложенная подушками, и слышала, как за дверью кто-то стоит и не входит. Не стучит. Просто стоит, как стояла все эти дни.
— Войди, - сказала она в стену.
Лириэль вошла, села на край постели и положила сухую ладонь ей на поясницу. Ни слова. Боль отпустила не сразу. Изольда не сказала «спасибо» и не простила. Но и «уйди» больше не сказала.
Недели потянулись, размеченные тяжестью.
К концу второй недели живот вырос так, что, сидя в
Отчаяние