и чернилами, а от строчки «Нас шесть» под рёбрами что-то повернулось, похожее на облегчение. Она сложила письмо вчетверо, как оно и пришло, и спрятала в рукав, как прячут то, что нельзя показывать врачу.
Каэль приходил тоже, но иначе, чем прежде. Садился рядом на край постели, клал ладонь на выступающий бок живота - осторожно, боясь что-то разбить, - и просто сидел так подолгу, не требуя и не предлагая ничего сверх этого. Однажды под его ладонью что-то толкнулось особенно сильно, и он вздрогнул, отдёрнул руку и тут же виновато вернул её обратно.
— Странно, - сказал он. - Знать, что там не моё. И всё равно что-то чувствовать, когда оно двигается.
Изольда промолчала. Положила свою ладонь поверх его.
На пятой неделе, в один из тех вечеров, когда бремя казалось невыносимым, а одиночество густело, как смола, и перетерпеть его было нельзя, она позвала Каэля. Он пришёл, как всегда, бесшумный, готовый к любой роли. Потянулся к воротнику - привычным жестом, как в те ночи, когда его звали иначе.
Она поймала его за запястье.
— Не так. Сейчас не это. Ляг за мной. Обхвати меня.
Он замер, проверяя, правильно ли расслышал. Потом молча разделся и скользнул на постель позади неё, прижавшись грудью к её спине. Руки легли на живот сразу тяжело, без осторожности разведчика: широкие ладони накрыли округлость почти полностью, и Изольда на секунду перестала дышать от внезапного ощущения целостности.
Он держал её так, не двигаясь, и его дыхание - глубокое, медленное - касалось её затылка. Она чувствовала его жар сквозь кожу и в этом полном, обхватывающем объятии находила что-то до неприличия интимное, не имеющее отношения к сексу: вес другого тела, который помогает держать собственный.
Под его ладонью, как по команде, что-то толкнулось - сильно, отчётливо, с той уверенной настойчивостью, которую Изольда уже научилась узнавать как нечто почти отдельное от себя. Каэль не отдёрнул руку. Только выдохнул ей в волосы - низко, почти со смешком - и прижал ладонь плотнее.
— Там их много.
— Двадцать. - Она сказала это впервые вслух, и слово упало между ними, как камень в воду. - Двадцать чужих жизней внутри меня.
Каэль молчал. Его рука чуть погладила кожу по дуге живота, не думая, просто успокаивая.
— Они не твои, - сказала она вдруг, и в голосе прорезалась острая честность, которую она обычно держала при себе. - И не мои. Они просто бремя. Но я чувствую, что ты всё равно что-то к ним... испытываешь.
Он опустил подбородок ей на плечо и заговорил тихо, прямо в кожу.
— Я чувствую только тебя. Они - часть тебя сейчас. Часть, из-за которой ты не спишь по ночам и ешь за троих. Я не знаю, кем они станут и захочу ли я их знать. Но я вижу, как они меняют тебя - каждую неделю. И если ты позволяешь мне быть рядом с этим, я буду.
Он сказал «тебя». Первый раз. Она не поправила - и он тоже; оба сделали вид, что слово не прозвучало.
Она не ответила. Откинулась назад, уступая его жару, и закрыла глаза. Его руки оставались на её животе, держали его, принимали его тяжесть - не облегчая, разделяя. И впервые за долгое время она засыпала не от изнеможения, а от странного, почти забытого ощущения, что этот груз хотя бы на мгновение стал общим.
К шестой неделе она уже не могла спать иначе как на боку, обложенная подушками, и просыпалась по три-четыре раза за ночь оттого, что живот тянул её то в одну сторону, то в другую. Аппетит рос вместе с
Не стреляй. Часть 2. (20 из 21). Отъезд