кресле, она перестала видеть собственные колени, и каждый шаг по спальне превратился в маленькое путешествие: вес приходилось переносить, откидываясь назад и широко расставляя ноги, а спина ныла постоянно, глухо, привычно, как фоновый шум, к которому перестаёшь прислушиваться. Она потела на каждой лестнице, задыхалась от каждого разговора, а в зеркале на неё смотрела женщина, которой хотелось не сочувствовать, а уступить дорогу.
Лириэль приходила каждое утро, клала ладони на разные участки живота, слушала, кивала сама себе, иногда хмурилась и тут же разглаживала лицо, прежде чем Изольда успевала заметить.
— Двадцать сердцебиений, - сказала она однажды, не поднимая головы. - Ритм ровный. Тело справляется лучше, чем я смела надеяться.
— Это должно меня радовать?
Лириэль подняла на неё взгляд - прямой, без снисхождения.
— Это должно держать вас живой. Радость - роскошь сверху.
Канцлер Вельдер приносил документы прямо в спальню, и она подписывала их, дочитывая до конца. Однажды он положил на столик ещё один лист - «для сведения, не для подписи»: перечень домов, которым достанутся дети первого срока. Она прочитала его дважды. Двадцать фамилий. Распределили заранее - без неё, как распределяют урожай до того, как он созрел. Фамилия Корвин стояла в списке дважды. Левая рука сжалась в кулак раньше, чем она дочитала вторую строку: тело помнило лорда лучше неё. Она отложила лист и сказала только: «Спасибо, канцлер». Вельдер поклонился. Он заметил, как дрогнули её пальцы, и сделал вид, что нет.
На восьмой неделе лорд Корвин испросил аудиенции - «выразить почтение будущей матери рода». Изольда приняла его в кресле у окна, с пледом на коленях и с животом, который теперь заслонял от неё полкомнаты. Лириэль встала у стены, сложив руки, прямая, серая, неподвижная, как столб в галерее.
Он поклонился с безупречной приторной любезностью. Принёс подарок - золотую погремушку тонкой работы, слишком маленькую, чтобы быть настоящей. Изольда повертела её в пальцах и положила на столик.
— Вы получили двоих, лорд Корвин.
— Благодарность моего дома безгранична. - Он смотрел на её живот так, как смотрят на поле перед посевом. - Королева Мирейн, да будет земля ей пухом, любила говорить, что первый срок - для храма, второй - для дома, а к третьему королева уже знает, кому быть благодарной. Говорят, к концу она была очень... сговорчива.
В комнате стало тихо. У стены Лириэль не пошевелилась, но Изольда почувствовала, как та перестала дышать.
— Я не знала Мирейн, - ответила Изольда, глядя ему в переносицу. - Но, судя по вашему тону, конец у неё был плохой. Спасибо, что напомнили, лорд Корвин. Теперь я знаю, у кого не стоит спрашивать совета.
Он улыбнулся медленно, не показывая, что понял. Поклонился ещё раз, глубже. Но на пороге задержался.
— Королевы, - сказал он мягко, - привыкают ко многому, госпожа. Не стоит с этим спорить.
Когда дверь закрылась, Изольда повернула голову.
— Что он имел в виду?
— Дворяне знают то, что им выгодно знать, - сказала Лириэль, не поворачиваясь. - Остальное они делают вид, что не знают.
В тот же вечер пришло письмо - без печати дома, на жёлтой бумаге, сложенной вчетверо. Почерк был торопливый, с наклоном влево.
«Милая Изольда. Говорят, тебе повезло: двадцать. Мне в первый раз выпало шестнадцать, и я до сих пор не знаю, больше это или меньше. Не верь тем, кто пожелает тебе лёгких родов: лёгких не бывает. Верь тем, у кого дрожат руки. Мариса, Тарн. P. S. Нас шесть. Храм считает, что мы друг с другом не знакомы. Храм иногда ошибается».
Изольда перечитала письмо дважды. Она не знала Марису. Тело знало: бумага пахла дорогими духами
Незабываемое