грузом: она ела за троих, за пятерых, с голодом такой силы, какого не знала ни в теле Клэр, ни в этом. Вечер за вечером просила одно и то же - жареную баранину с мёдом и зёрнами граната, блюдо, названия которого не помнила, а тело узнавало его запах ещё за дверью. Кухня быстро выучила эту прихоть и перестала спрашивать.
Иногда, оставаясь одна, она клала обе ладони на самый низ живота, где движения были самыми частыми, и разговаривала - про себя, не с детьми, которых никогда не увидит и не назовёт своими, а с самой тяжестью, с чем-то отдельным от них, что можно было временно принять, не принимая всего остального.
«Я не хочу вас любить, - думала она в такие вечера. - И не позволю себе этого. Но я не могу перестать вас чувствовать. Это, наверное, единственная честность, на которую я сейчас способна».
Роды начались на исходе десятой недели, среди ночи, без предупреждения - резкой стягивающей волной, которая прошла от поясницы вперёд, как будто кто-то одним движением сжал низ живота в кулак.
Лириэль оказалась рядом почти сразу: то ли услышала крик через стену, то ли не отходила далеко последние дни. За ней вошли жрицы в белом, внесли инструменты, каких Изольда не видела прежде: тонкие серебряные обручи, чаши со светящейся жидкостью, длинные жезлы, покрытые рунами.
— Это будет не так, как рожают простые женщины, - сказала Лириэль, быстро и деловито укладывая её на высокое ложе. - Магия ускорит и облегчит выход. Но лёгким это всё равно не будет. Дышите со мной. Смотрите на меня, не на них.
Изольда не ответила. Она смотрела в потолок.
Первое тело выскользнуло из неё неожиданно, с облегчением таким острым, что на мгновение заглушило даже боль. Крошечное, влажное, оно было тут же подхвачено жрицей и унесено за ширму прежде, чем Изольда успела разглядеть больше силуэта. Она не успела ни испугаться, ни обрадоваться - тело уже требовало следующего усилия.
После второго между схватками не осталось пауз - только короткие рваные секунды, в которые тело успевало судорожно вдохнуть, прежде чем боль возвращалась с новой стороны. Она вцепилась в руку Лириэль так, что ногти оставили на её коже красные полумесяцы, и Лириэль не отдёрнула руку, только сжала в ответ и шептала считать вместе с ней, сбивчиво, зло, на пределе. На шестом из горла вырвался крик - низкий, звериный, не её голосом. Он был старше этого тела: так кричали, наверное, все, кто лежал на этом ложе до неё. Пение жриц не смолкало, многослойное, и в какой-то момент Изольда перестала отличать его от гула в собственных ушах. Седьмой. Восьмой. Считать вслед за Лириэль она перестала - не решила перестать, просто цифры кончились, растворились в одном долгом «сейчас», где были только ритм и голос Лириэль, единственная нить, за которую можно было цепляться, как цепляются за перила в темноте.
Когда всё закончилось, живот стал пугающе лёгким - так резко, что она на мгновение задохнулась от ощущения падения внутрь самой себя. Из неё вынули не только детей, но и что-то, державшее её изнутри на месте.
— Двадцать, - сказала Лириэль, стирая пот с её лба влажной тканью. - Все живы. Вы справились, госпожа.
За ширмой началось новое движение - тише родового шума, но такое же слаженное. Жрицы одна за другой подходили к длинному столу у стены и укладывали на него свёртки.
— Госпожа должна покормить, - сказала Лириэль, не спрашивая согласия, только предупреждая. - Хотя бы раз каждого. Молозиво важнее магии: этого даже храм не отменяет.
Танюшка