Изольда успела ответить. Горячий, невозможно лёгкий свёрток лёг ей на грудь, и что-то в глубине тела ответило раньше разума - рефлекторно, безошибочно, как отвечает тело на плач. Ребёнок нашёл грудь сам, вслепую, и вцепился с хваткой, которой позавидовал бы взрослый. Изольда смотрела в потолок, стиснув зубы, и пыталась не смотреть вниз, на маленькое сморщенное лицо. «Не смотри. Не запоминай. Их двадцать». Она запоминала всё равно. Третий плакал обиженно, с хрипотцой, как человек, которого разбудили не вовремя; седьмой уснул у груди через минуту, как будто всё это его не касалось; у пятого были серьёзные брови, у одиннадцатого - ямочка на подбородке, одна из девочек зевнула так широко, что Изольда невольно улыбнулась - и ненавидела себя за эту улыбку до самого вечера. Одному из них - она не знала, какому, - служка у стола поднесла кольцо прямо у её груди: «Дом Корвин». Левая рука Изольды сжалась в кулак, пока тело продолжало отдавать молоко. Никто этого не заметил. Лириэль заметила.
Через минуту его забрали. На его месте появился следующий.
Так продолжалось, пока грудь не заболела по-настоящему, глухо и глубоко, и Лириэль не велела жрицам передохнуть.
За столом тем временем работала другая женщина - в сером, не в белом, с открытой книгой и тонким серебряным кольцом на большом пальце. Она разворачивала пелёнку у затылка каждого ребёнка, подносила кольцо к коже - оно либо оставалось тусклым, либо вспыхивало едва заметным цветом, каждый раз своим, - писала в книге и называла фамилию дома. Один из слуг у двери подходил, принимал свёрток и уносил.
— Дом Аренвальд. Дом Каррис. Аренвальд снова, второй в этом сроке.
Изольда считала фамилии так же безуспешно, как прежде считала толчки под кожей.
Двадцатый закричал иначе, чем остальные, - не от холода воздуха после жара живота, а требовательно, с упрямством, заставившим её забыть о боли в груди и повернуть голову. Мальчик. Тёмный, почти чёрный пушок на голове - единственный тёмный среди светлых. Служка нахмурилась, поднесла кольцо снова, ближе. Свет вспыхнул слабо, неуверенно.
— Спорная линия, - сказала она, не отрываясь от книги. - Отец не единственный кандидат. На верификацию, второй уровень.
— Что это значит? - спросила Изольда, сама удивившись твёрдости собственного голоса.
Служка подняла глаза впервые за всё время: вопрос был неуместен сам по себе.
— В храмовый приют, госпожа. До установления линии.
— Насколько быстро это решается?
— По-разному. Иногда неделя. Иногда годы. Иногда линию не устанавливают вовсе, и ребёнок остаётся при храме.
Мальчик всё ещё кричал где-то в стороне, вне поля зрения. Изольда попыталась приподняться на локтях - просто увидеть, - но Лириэль мягко надавила ей на плечо, укладывая обратно.
— Не сейчас, госпожа. Вам нужен покой.
Его унесли не к двери, куда уносили остальных, а в другую сторону, за занавес, которого она прежде не замечала.
Она не спросила его имени, потому что имени, как оказалось, ещё не было. Не спросила, вернётся ли когда-нибудь весть о нём: боялась, что ответ «нет», и ещё больше боялась, что «да», - тогда придётся годами жить с этим «да», не имея права узнать, чем всё кончилось.
Каэль пришёл к ней на третий день после родов и сел у кровати. Он не спрашивал, как она. Она сказала сама, глядя в стену:
— Один был тёмный.
Его рука на покрывале застыла.
— Бывает, - сказал он слишком быстро.
Изольда повернула голову и посмотрела на него. Каэль смотрел в окно. Она не стала спрашивать. Не потому, что не заметила, а потому, что не была готова услышать ни один из возможных ответов.
Секс в Советском Союзе был!