Передачей и была записана в уставе так же сухо, как расписание торговых дней: королева в тронном зале, дома у подножия, дети - в белых люльках на руках у жриц. Изольду усадили на трон, который был ей впору и от этого казался ещё унизительнее. Тяжёлый шёлк платья скрывал бинты. Голова кружилась от недосыпа и от молока, которое не спрашивало позволения.
Дома входили по одному. Глава дома, жрица с кольцом, имя, поклон. Люльку принимали теми словами, какими принимают в дар землю: «Дом принимает дар королевы». Слова произносились на древнем языке, и в какой-то момент Изольда поняла, что понимает их все: тело знало этот текст наизусть, как знают колыбельную. Она не стала спрашивать у собственной памяти, сколько раз эти слова произносились над ней самой.
Аренвальд получил двоих. Старик в сером шёлке и его невестка, совсем молодая, с дрожащими руками, взяли свёртки так, как берут стекло. Невестка подняла глаза, и Изольда увидела в них то, чего не ждала: не благодарность и не страх, а голод - такой же, какой она узнавала в себе по ночам.
«Дом Каррис». Ямочка на подбородке, которую она против воли запомнила, ушла в чужие руки и в чужую фамилию, и никто не спросил, нравится ли ей это.
Корвин получил двоих. Он принял их с лёгким поклоном, и на мгновение его взгляд поднялся к трону - липкий, довольный, уверенный, - и тело Изольды отозвалось раньше разума: спина выпрямилась, рука на подлокотнике сжалась в кулак. Лириэль, стоявшая за троном, чуть подалась вперёд, и Изольда ощутила её присутствие так, как ощущают стену за спиной.
Девятнадцать люлек ушли. Двадцатая в зал не вошла. Никто не упомянул об этом вслух. Канцлер Вельдер огласил итог: «Девятнадцать детей обрели дома, да умножится их род». «Девятнадцать», - повторила она про себя. Это было первым, чему она по-настоящему научилась в этом дворце: слышать то, что не произносят.
У колонны в конце зала стоял Каэль. Он смотрел на неё, и она не смогла бы сказать, чего больше в его лице: боли или вины. Она отвела взгляд первой.
Три дня в городе звонили колокола. К воротам дворца приходили женщины из простых кварталов - в платках, молча - и клали на камень цветы, а потом по одной прикладывали ладони к стене, как к боку большого животного; стража делала вид, что не видит. На рынках продавали «слёзы королевы»: стеклянные бусины на нитке, «от пустой колыбели». Дома, получившие наследников, заказывали портреты, и двадцать городских художников работали без сна. Корвин зажёг во дворце своего дома все окна. Изольда слышала это сквозь стену - гул праздника, в котором ей не было места, - и чувствовала себя человеком, которого не позвали на собственное торжество.
6. Пустота
Первые дни после родов Изольда провела в оцепенении, которое даже не пыталась называть горем.
На третий день пришло молоко. Оно пришло как прилив, не спрашивая, готов ли берег: грудь налилась тяжело и жарко, сорочка промокла насквозь, а принять то, что тело готовило для двадцати, было некому. Она сидела на краю постели, прижимая к груди сложенное полотенце, и плакала не от горя, а от бессмысленности. Тело продолжало выполнять работу, у которой не осталось адресата. На пятый день молоко пришло снова. На десятый она перестала считать.
Волосы лезли горстями: на гребне, на подушке, в ванне. У левого виска проступила седая прядь, которой до родов не было. По ночам её поднимал жар - сухой и злой, к утру он уходил так же внезапно, как приходил, оставляя во рту вкус железа. Лириэль записывала цифры в свою
Родня