Тело возвращалось к себе неохотно. Грудь опала и осталась пугающе чувствительной: ткань сорочки касалась кожи, и по позвоночнику пробегал разряд, в котором нельзя было отделить боль от узнавания. Бёдра раздались и не собирались возвращаться. На животе, где кожа неделями держала невозможное напряжение, проступили тонкие серебристые нити - она водила по ним пальцем и не узнавала собственную кожу под подушечкой.
Она смотрела на себя в зеркало и видела чужую жиличку. Ту, что выла в ремнях. Тело осталось её - только заселённым кем-то, кто уже съехал, но оставил мебель.
Магия возвращалась медленнее тела. Сначала слабая искра на кончиках пальцев, потом способность зажечь светильник усилием мысли. На пятый день она решилась направить силу внутрь, туда, где месяцами что-то шевелилось и толкалось. Проверить - вдруг осталось. Вдруг забыли.
Ничего.
Пустота внутри была ощутимой и тяжёлой, как выключенный дом, в котором ещё пахнет тем, кто в нём жил.
Она решила бороться раньше, чем поняла, с чем именно.
Это случилось через несколько дней, задолго до первого сна. Она сидела у окна, расчёсывая волосы - на гребне остались те, что выпали, - и вдруг не смогла вспомнить, как пахнет кофе в общей кухне. Номер аудитории, где должна была защищать курсовую, ушёл тоже. Лицо профессора Лансинга стёрлось до контура: осталось лишь то, что он вечно забывал застегнуть верхнюю пуговицу рубашки, и даже это держалось на волоске.
Испугало её не то, что она забыла. Испугало, с какой лёгкостью это происходило - без боли, без сопротивления, как осыпается со стены старая штукатурка: щепотка за щепоткой, никем не замеченная, пока не обнажится кирпич.
«Если я перестану вспоминать её, - подумала она, - то однажды перестану быть ею. И даже не пойму, когда это случилось».
Это была первая ясная мысль за много дней, в которой не было ни горя, ни оцепенения: деловая решимость, знакомая по временам, когда она готовилась к экзаменам. Если что-то ускользает, его нужно закрепить. Тем же вечером она попросила бумагу - не для указов, для себя - и, оставшись одна, написала три вещи. Цвет обоев в детской: блёкло-жёлтый, в мелкий цветочек. Имя соседки по квартире: Мэй. Название эссе, которое она так и не сдала: что-то про защитные механизмы в кризисных состояниях.
С этого вечера она делала так каждую ночь. Три вещи. Иногда писала, иногда рисовала план съёмной квартиры, иногда вполголоса пересказывала себе смех Джулс. Не важно что: вкус кофе, который она разносила по столикам; скрип половицы у двери; то, как Джулс всегда пела не в ту сторону, когда мыла посуду. Мелочи. Хлам. Но хлам был единственным, что ещё осталось от Клэр, и Изольда цеплялась за него с упрямством, в котором сама узнавала что-то давно забытое, - упрямство человека, который откладывал эссе три недели подряд не из лени, а из страха написать плохо. Значит, и эта часть никуда не делась. Значит, было за что держаться.
Лириэль она позволила вернуться на уроки, не сказав об этом ни слова, - и не только на уроки. На восьмой день та пришла с плоской коробкой мазей и сказала, что серебряные нити лучше смазывать, пока они свежие. Изольда не ответила. Легла на спину, и Лириэль села рядом на низкую скамеечку, подобрав подол. Ладони у неё были сухие и пахли зверобоем. Она растирала мазь круговыми движениями - медленно, как умеют только то, что делали много раз и молча, - а Изольда смотрела в окно и считала собственный пульс, потому что иначе пришлось бы считать эти руки. Прикосновение шло от пупка вниз, вдоль каждой
Через боль