нити; на одной из линий, у бедра, Лириэль задержала ладонь на лишний вдох, и обе сделали вид, что так и надо.
Потом из кармана платья появилась мерная лента - та самая, с выцветшими цифрами. Изольда узнала её раньше, чем поняла, что узнаёт.
— Не надо, - сказала она. - Я знаю, для чего это.
— Для платья, - сказала Лириэль, обвивая ленту вокруг бёдер, потом под грудью, потом выше. Цифры она называла вслух, коротко, и записывала. Обе знали, что это неправда. Обе промолчали.
Между ними лежало то, что не называлось, как лежит на столе нож, на который обе стараются не смотреть. Лириэль не просила прощения второй раз. Изольда не давала его.
Днём она бросала все силы в дела королевства. Лириэль учила её каждый вечер: законы, границы владений, имена домов, старые договоры, написанные почерком, который Изольда разбирала неделями. Однажды она поймала себя на том, что чертит на полях бессмысленный узор, не в силах вспомнить, третий это был довод или пятый, и призналась в этом вслух, - и Лириэль впервые за недели улыбнулась, устало, не насмешливо, и сказала, что на третьем году учёбы заснула с открытыми глазами над анатомическим атласом, а наставница, не решившись разбудить, накрыла её пледом. К исходу второй недели Изольда принимала советников без подсказок и задавала вопросы, от которых канцлер Вельдер как-то поднял брови - с уважением.
В один из вечеров она спросила о мальчике.
— Он в приюте при храме. Линию пока не установили. Я узнаю, как он, госпожа. Спрашивать мне не запрещено.
— Это не искупление, - сказала Изольда.
— Знаю. Это просто вопрос.
Через неделю Лириэль принесла ответ вместе с чашкой отвара.
— Он начал улыбаться. Сестра говорит, только на колокол: остальным всё равно, а этот поворачивает голову. - Она поставила чашку. - Это не новость, госпожа. Но вы просили.
В ту ночь Изольда сидела над тремя вещами и не могла придумать третью. Две были про Клэр. Третью хотелось написать: «колокол». Она написала: «обои».
Первый сон пришёл на исходе второй недели.
Она проснулась резко - её вытолкнули на поверхность. Простыня была мокрой от пота, в комнате пахло озоном, которого здесь никогда не было. Внутри - ощущение движения, отчётливое, настойчивое, как будто кто-то толкнул изнутри ладонью. Она замерла, вслушиваясь в тело. Движения не было. Была только память о нём, такая точная, что живот отозвался коротким спазмом, как будто вспоминая форму, которую когда-то держал.
«Это гормоны, - подумала она тем деловым тоном, каким Клэр когда-то объясняла себе панические атаки. - Тело помнит растяжение тканей. Физиология, не мистика».
Тело не спорило словами. Оно оставалось: ноющее, тягучее, стекающее в ладони и под язык, туда, где во сне была тяжесть, а теперь осталась гладкая пустота, которую хотелось заполнить чем угодно, лишь бы не чувствовать её очертаний.
Она умылась ледяной водой. Свечу зажгла не мыслью, а спичкой из ящика стола - неловко, с третьей попытки, обжигая пальцы, но руками, как зажигала бы Клэр. Села и записала сон. Не как королева записывает указ, а как психолог записывает случай: от третьего лица, по пунктам - время, характер ощущений, интенсивность по десятибалльной шкале, возможные триггеры. К третьему пункту руки перестали дрожать. Страх поддаётся описанию; разложенный на пункты, он перестаёт быть бездонным. Утром служанки меняли простыни, не поднимая глаз, и по тому, как аккуратно они сворачивали мокрое бельё, она поняла, что для них это не новость.
Следующие дни сны возвращались через ночь. Разница между ними и первым была одна, и она пугала больше самого ритуала: страха становилось всё меньше. На его месте нарастало предвкушение
Наша Таня громко плачет