- тягучее, замирающее, как перед чем-то, что вот-вот, ещё секунду, и случится. Тело просыпалось голодным и всё менее готовым слушать записи, но записи держали. Она гордилась собой - не потому, что справлялась легко, а потому, что справлялась вообще.
Колокол ударил посреди заседания. Один раз, глубоко, где-то за стеной: не вечерний, дневной колокол - храм отмечал чью-то годовщину. Изольда сидела во главе стола, слушала канцлера, и тело ответило раньше, чем она успела подумать: жар прошёл от основания шеи до колен, будто в кровь плеснули кипятка, на висках выступил пот, а во рту стало сладко и горько, как в тот первый день. Она сжала подлокотники. Канцлер замолчал на полуслове. «Продолжайте», - сказала она, и голос вышел почти настоящим. Вельдер продолжил, но смотрел теперь в бумаги чаще, чем нужно. Под столом она так сильно вдавила ногти в ладонь, что остались красные отметины.
Однажды вечером за уроком права она едва не спросила Лириэль напрямую. Слова уже подступили к горлу - «Мне снится Обряд, и с каждым разом всё меньше страшно», - но в последний момент она свернула в сторону и спросила о снотворных травах, упомянутых в главе о придворной медицине. Спросила небрежно, мимо разговора, и по короткой паузе Лириэль поняла: небрежность не удалась.
— У вас нарушен сон, госпожа?
— Просто тяжёлые сны. После родов это ведь обычное дело?
Лириэль смотрела на неё чуть дольше, чем требовал вопрос, но не стала настаивать.
— Обычное. Приготовлю отвар на ночь. Сны он не убирает - ничто их не убирает, - только делает тише. Как будто смотришь через плотную ткань.
Отвар помогал. Почти неделю она спала без пробуждений, без мокрых простыней, без спичек и бумаги, и осторожно, не веря себе, начала думать, что перерастёт это: тело, как любая рана, затягивается, если его не трогать.
Утром после седьмой спокойной ночи она сидела на краю постели, ещё сонная, и водила ладонью по плоскому животу - медленными кругами, теми, какими месяцами успокаивала то, чего там больше не было. Пальцы двигались сами, у них была отдельная память, не спрашивающая разрешения у головы. Она отдёрнула руку, как от огня.
В зеркале стояла высокая женщина с янтарными глазами; лицо не тронули ни время, ни роды. Только за глазами появилась пустота, которой она не помнила там прежде. «Ты сходишь с ума», - сказала она вслух, пробуя слова на вкус. Деловой голос в голове не нашёл ни диагноза, ни возражения.
Неделя тишины оказалась не победой, а затишьем: тело обучилось ждать, пока она ослабит хватку. Списки, уроки, отвар были не стеной, а плотиной, за которой вода просто копится, набирая вес для следующего прорыва.
Она не заплакала. Разозлилась, и злость, холодная и деятельная, оказалась полезнее слёз. Она решила почти не спать: читала законы до глубокой ночи, вызывала писцов с докладами в часы, когда дворец давно спал, требовала подробных отчётов по каждому из владений, которые собиралась объехать. Несколько дней это работало. Осунулась, под глазами залегли тени, перо стало чуть менее твёрдым, но сны отступили.
— Вы плохо выглядите, госпожа, - сказала Лириэль. - Пульс сто четыре. Руки ледяные. Сколько спите?
— Достаточно.
— Это не ответ. - Она взяла Изольду за запястье, не отпуская взгляда. - Вы не можете спать или не хотите? Это разные вещи, госпожа, и вы знаете это лучше меня.
В тот вечер она не пришла на урок. Прислала записку: «Вам нужен отдых больше, чем законы. Настаиваю как врач, не как учитель». Изольда легла, злая на собственную беспомощность, и уснула быстрее, чем хотела.
Судьба 16-я часть