Не вспышками, а целиком: металл под лопатками, гул в самих костях, будничный голос Эдрика. Она проснулась с криком, застрявшим на середине горла, и не смогла сказать, был ли это крик ужаса или крик, оборванный на полпути к чему-то другому.
Она сидела в темноте, обхватив колени, и признала: инструменты прежней Клэр - дисциплина, порядок, контроль мысли через контроль действий - не достают туда, где это просыпается. «Может быть, - подумала она без прежнего отвращения, - нужно не бороться с телом умом. Нужно дать ему то, что оно просит, - но на моих условиях, а не на условиях того кресла».
Она позвала Каэля через два дня - не в порыве, а обдуманно, как решаются на горькое лекарство, которому не доверяют, но иного не осталось. Если телу нужно что-то настоящее, пусть получит настоящее: человека, не машину, не сон, не запись на бумаге. В этом была логика, в которую она хотела верить: тоска - это голод, а голод утоляют едой, не разговорами о еде.
Он пришёл, как всегда, внимательный, и раздевался неторопливо, не позволяя себе спешить. Шары света под потолком горели ярко, и она заметила, что даже не подумала их приглушить, - как не думают о свете, когда ждут врача. Его ладонь легла ей на живот и пошла по серебристым нитям: осторожно, подушечками, словно читал шрифт для слепых. Смотрел он при этом не на руки, а ей в лицо. Это должно было успокоить. Вместо этого внутри поднималось раздражение: он обращался с этой прорехой в ней как с раной, а ей нужно было, чтобы с ней обращались как с сосудом.
Она закрыла глаза. Его дыхание - влажное, живое, чуть сбивчивое - на шее; запах нагретого дерева и кожи, который когда-то отзывался в ямке горла, а теперь ничего не отзывал; пульс в запястье, которое он держал в ладони, такой частый и человеческий, что она невольно начала его считать. Девяносто. Девяносто два. Он спросил глазами, потом словами: «Так?» - и это было нежно, и внимательно, и правильно, и совсем не то. Ей нужен был холод металла под лопатками, а не его горячая рука. Нужна была тяжесть ремня на запястьях, а не бережно придержанные пальцы. Нужно было, чтобы никто не спрашивал.
Тело отозвалось - послушно, по расписанию - и, не дойдя до берега, отступило. Оно обрадовалось ему негромко и в том же вздохе обиделось на себя за то, что радость такая маленькая.
Потом она лежала рядом и чувствовала, как прореха вернулась, теперь с виной внутри за то, что его нежность казалась ей мало. Вина была острее удовольствия: удовольствие хотя бы кончалось. Она осталась лежать между ними, как третье тело.
Каэль заметил. Он всегда замечал.
— Вы не здесь, госпожа, - сказал он, проведя костяшками пальцев по её плечу. - Уже давно.
Он вернулся к «вы» так, как закрывают дверь, которую недавно приоткрыли. Изольда промолчала, и молчание оказалось честнее признания: она была в кресле, в ремнях, в гуле, которого в этой постели не существовало. Каэль сел на краю, спиной к ней, и она увидела, как напряглись лопатки.
— Вы думаете, мне легко? - Он не повышал голоса, но каждое слово выходило сквозь зубы. - Я умею ждать. Меня этому учили с детства. Я не умею ждать, не понимая чего.
— Прости, - сказала она.
— Не надо. - Он провёл ладонью по лицу, и плечи опустились. - Простите. Не ваше дело, как мне. - Он помолчал. - Я не знаю, куда вы уходите. Но когда вы вернётесь, я буду здесь. Просить
Происшествие в лифте