Он остался лежать рядом, не касаясь больше, пока она не уснула. Даже в этом отказе от прикосновения было больше понимания, чем она готова была вынести.
Несколько дней она не звала никого. Вместо этого с удвоенным упрямством занялась тем, что требовало тела, а не только ума: объездом владений, который обещала при дворе. Настояла, вопреки мягким возражениям канцлера, что поедет верхом, а не в закрытом паланкине. Обычная лошадь под ней не продержалась бы и часа: конюхи вывели тяжеловоза, выше в холке, чем большинство дворцовых лошадей, и даже он оседал на резких поворотах.
Дни в седле выматывали иначе, чем ночи над указами: честно, физически, до дрожи в бёдрах и ломоты в пояснице, - и в этой усталости было что-то целительное. Лириэль ехала рядом, как и обещала, и ни разу не спросила, от чего Изольда так настойчиво убегает. Каэль ехал с обозом; она слышала, как он говорит с конюхами о копытах и подковах, и в его голосе была живость, которой она давно в нём не слышала. Наверное, он счастлив, когда говорит о лошадях, подумала она, и никто никогда его об этом не спрашивал.
На третий день они свернули к ручью, на котором стояли дома Верн и Осбри. Шлюз был построен, и тяжёлые деревянные створки работали: мельничное колесо внизу вертелось, а в саду выше по течению блестели мокрые ряды яблонь. Рядом со шлюзом, на одной скамье, сидели два управляющих - Верна и Осбри, - каждый с ключом на шее, и разговаривали о погоде с той осторожной вежливостью, с какой разговаривают люди, которым деваться друг от друга некуда. Лириэль ничего не сказала. Но у неё чуть дрогнули уголки губ, и Изольда почувствовала странное, давно забытое ощущение опоры под рёбрами: сделанное ею держалось.
Мельничное колесо гудело - низко, протяжно. Изольда придержала лошадь, и звук вошёл в неё не ушами, а костями: вместо ручья перед глазами оказались белые стены, холод металла, ровный голос, считавший. Она моргнула, вернулась в собственное тело с усилием, которое, должно быть, отразилось на лице, потому что управляющий Верна замолчал на полуслове, а Лириэль, подавшись вперёд, сказала негромко:
— Госпожа?
— Продолжайте, - хрипло сказала Изольда, и голос вышел спокойным лишь потому, что она заставила его быть спокойным.
Пот выступил не от жары. Тело больше не нуждалось в темноте и одиночестве, чтобы напомнить о себе: оно вторгалось теперь и в дневной свет, в дневные голоса, туда, где прежде её защищала работа, как броня. Броня давала трещину.
Деревня, в которую они приехали следующим вечером, была тиха так, как бывают тихи кладбища и больницы. Она поняла, чего не хватает, ещё не сойдя с лошади: нигде не было слышно детского голоса. Ни крика, ни смеха, ни топота. Только в углу двора, за плетнём, стояла пустая колыбель, вычищенная до блеска, как в музее. Староста, седой, жилистый, протянул ей руку по местному обычаю - её ладонь накрыла его целиком, до запястья, и он замер на секунду, прежде чем неловко рассмеяться и назвать это большой честью. В его дом она не вошла: притолока была ей по грудь. Она осталась говорить на пороге, пригнув голову, пока хозяйка выносила лепёшки и разбавленное вино и ставила их на низкий табурет, который на один вечер стал столом.
Детей в деревне оказалось трое. Они стояли за материнскими юбками и смотрели на Изольду так, как смотрят на башню, которая вдруг двинулась с места.
— Храмовые, - сказал староста, заметив, куда она смотрит, и в этом слове не было ни презрения,
Случай с одногрупниками