ни жалости, одна бережная гордость. - Раз в год храм отдаёт в деревни тех, чьи линии не установились и кому не нашлось знатного дома. Тем, кто молится о ребёнке. Мы молились одиннадцать лет, госпожа. Двоим уже по шесть.
Один из детей, мальчик, посмелее других, подошёл слишком близко, и Изольда не раздумывая опустилась на корточки, чтобы не нависать над ним, - жест, на который свита за её спиной ответила сдержанными, но хорошо заметными переглядываниями.
Спорная линия. Где-то такие, как тот двадцатый, становились чьими-то. Мысль была невыносимой и невыносимо утешительной сразу, и она не знала, что с ней делать.
Когда она поднялась, к ней подошла старуха - маленькая, высохшая, в платке, вся в морщинах, как печёное яблоко. Староста что-то шепнул ей, но она не остановилась.
— Позвольте, госпожа, - сказала старуха и, не дожидаясь ответа, положила сухую ладонь Изольде на живот, туда, где белели серебристые нити. Свита ахнула. Лириэль подалась вперёд и остановилась.
Старуха стояла с закрытыми глазами, и губы её шевелились. Потом она убрала руку и подняла лицо. По щекам шли слёзы, которых она не вытирала.
— У нас говорят, от королев остаётся... - начала она и не договорила, только кивнула, благодарно, как кивают тому, кто принёс воду в засуху.
Изольда стояла неподвижно. Её тело - вся эта огромная, исчерченная, использованная плоть - вдруг оказалось чем-то вроде святыни. Её боль была чьей-то надеждой. Это было так чудовищно, что слов не нашлось, а потом так просто, что стало ещё чудовищнее: никто здесь не лгал. Старуха действительно верила, что рядом с этим телом легче мечтать о ребёнке. И, возможно, была права.
Через неделю они остановились в усадьбе дома Каррис - не по плану; хозяева настояли, и отказаться значило обидеть. Хозяйка, молодая, с прямой спиной и слишком блестящими глазами, встречала их на крыльце; рядом стояла кормилица, а на руках у кормилицы - ребёнок трёх месяцев, в белых пелёнках, с недовольным морщинистым личиком. У него была ямочка на подбородке. Изольда увидела её раньше, чем поняла, что ищет.
— Для нас честь, Ваше Величество, - сказала хозяйка, и в этой «чести» дрожало то, чего этикет не допускал. - Позвольте представить: наш первенец.
Изольда кивнула. Руки она спрятала в складках платья, потому что не знала, что они сделают, если оставить их на виду. Но ребёнок потянулся к её лицу - взглядом, как тянутся к лампе, - и она, не успев запретить себе, протянула палец. Крошечные пальцы сомкнулись вокруг него с той самой хваткой, которой позавидовал бы взрослый. Хозяйка перестала дышать. Кормилица подалась вперёд, чтобы забрать, но хозяйка остановила её взглядом и позволила длиться ещё три вдоха - сколько могла. Потом ребёнка забрали. Он захныкал, поворачиваясь к кормилице; хозяйка прижала его к плечу и сказала, не глядя на Изольду:
— Благодарю.
В этом слове было сразу всё и ничего: благодарность, страх и право, которое она не смела назвать. Изольда сказала: «Он красивый» - и не узнала собственного голоса. Весь вечер она просидела за столом, улыбаясь и отвечая на вопросы, и ни разу не посмотрела в сторону детской.
Объезд занял три недели. Старосты писали благодарственные письма канцлеру, а сама она научилась держаться в седле так, как будто делала это всю жизнь. Но вспышки среди дня случались всё чаще и всё меньше поддавались усилию воли: она научилась прятать их за вежливой паузой, за просьбой повторить вопрос, за глотком воды - и не научилась предотвращать.
К концу третьей недели она сдалась - не пустоте, ещё нет, но собственной гордости, которая настаивала, что способ справиться в
Москва- Орландо